Осеннее солнце, жидкое и золотое, заливало гостиную, лаская листья монстеры. В воздухе витал уютный запах корицы и печеных яблок. Мирный вечер, выстраданный и заслуженный, как сама эта тишина. И вот он, звонок. Не просто звук, а нож, разрезавший ткань этого спокойствия. На экране — номер, который Анна Сергеевна вычеркнула из жизни десять лет назад и надеялась никогда больше не видеть.
— Алло? — голос Анны был ровным, как поверхность озера в безветренный день.
— Анечка, родная! Это вы? — в трубке зазвенел сладкий, до тошноты знакомый голос. Голос бывшей свекрови, Веры Петровны. Той самой, что всегда улыбалась в глаза, а за спиной вплетала в разговоры ядовитые фразы, словно змея, украдкой выпускающая жало. — Я вас не отрываю от дел?
«От дел моей новой, прекрасной жизни, которую ты со своим сыном чуть не разрушила? Еще как отрываешь», — промелькнуло в голове у Анны. Но вслух она сказала лишь: «Здравствуйте, Вера Петровна. Что случилось?»
Начался спектакль. Сначала — разговор о якобы потерянном рецепте яблочного пирога. О том самом, что так любил «Коленька». Сорокасемилетний «Коленька» с сединой на висках и вечными проблемами в глазах. Анна мысленно усмехнулась. Вера Петровна, печь пирог с корицей? Та, что считала кулинарию уделом прислуги? Ложь была настолько прозрачной, что становилось почти жаль затраченных усилий.
И вот, после неловкой паузы, правда, как гной, стала сочиться наружу.
— Анечка, беда... С Колей беда, — голос Веры Петровны дрогнул, на этот раз неподдельно. — Эта... эта ветреница его бросила! Катя! Собрала свои шелковые тряпки и сбежала. Оставила его одного. С долгами! Страшными долгами!
Сердце Анны не дрогнуло. Там, где когда-то цвел сад любви, теперь лежала выжженная пустыня, и чужие ураганы не могли больше ничего в ней разрушить.
Воспоминание, острое, как щепка во плоти, вонзилось в сознание. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет она была тихой гаванью для этого вечного мечтателя. Коля — человек-праздник, человек-идея. То он покупал дорогущий мольберт и клялся стать вторым Ван Гогом, забрызгивая краской ее бабушкину софу. То внезапно решал, что их спасение — в разведении улиток ахатин, и на кухне стояли террариумы с тихо ползающими «сокровищами». Анна терпеливо оттирала краску, кормила моллюсков и верила, что ее любовь — это тот якорь, который не даст его кораблю разбиться о скалы реальности.
А Вера Петровна всегда была там. Ее «забота» была похожа на паутину — невидимая, но прочная. «Анечка, ты так прекрасно готовишь, но Колечке надо следить за фигурой, мужчина в расцвете сил». «Какая у тебя скромная стрижка, милая. А вот Катенька, соседка, так та всегда с маникюром, как кинозвезда». Она никогда не ругала открыто. Она сеяла семена сомнения, удобряя их сладким ядом: «Я же только о счастье сыночка беспокоюсь».
И вот оно, счастье, постучалось в их жизнь. В образе двадцатисемилетней Кати, сотрудницы из арендовавшего помещение офиса. Яркой, громкой, пахнущей дорогим парфюмом. Коля помолодел на глазах. А потом, в один обычный вечер, сказал, глядя куда-то мимо: «Ань, я ухожу. Мы с Катей... Это любовь».
Она не плакала. Она смотрела на этого человека, в которого вложила всю свою молодость, всю веру, все силы, и чувствовала, как внутри обрывается последняя нить. Нить, связывающая ее с иллюзией под названием «общее будущее».
— Эта квартира — моя. У тебя есть неделя, чтобы собрать твои кисти и улиток, — сказала она тогда с ледяным спокойствием.
Его удивленный взгляд был ей наградой. Он ждал истерики, унижений, мольбы. Получил — приговор.
А через два дня — звонок Веры Петровны. Без слез, с холодной ненавистью: «Я всегда знала, что ты эгоистка. Не смогла понять его тонкую натуру! Не боролась! Ты просто выгнала моего мальчика!»
— Ваш «мальчик» — взрослый мужчина, совершивший взрослый выбор, — ответила тогда Анна и положила трубку. А потом рыдала всю ночь. Но не по нему. По себе самой. По той наивной девушке, которой она была.
И вот теперь, спустя десятилетие, история повторялась. Тот же голос. Та же драма. Только декорации поменялись.
— ...И эти ужасные люди угрожают! Квартиру отберут! Мою квартиру, Анна! Он ее в залог отдал! — рыдала Вера Петровна. — Я не знаю, что делать! Помоги!
— А я тут при чем? — тихо спросила Анна. Ее голос был похож на звон хрустального бокала.
В трубке повисло ошеломленное молчание. Такого вопроса сценарий не предполагал.
— Как «при чем»? Анечка, мы же почти родные! Ты же его знаешь, он не со зла! Он — творец! Ему нужна поддержка, ты всегда была его опорой!
— Я была его тихой пристанью, куда он заходил, чтобы переждать шторм своей безответственности, — четко произнесла Анна. — Но порт закрыт. На ремонте. Бессрочном.
— У тебя же есть деньги! — в голосе свекрови прорвалась настоящая, неприкрытая ненависть. — Я знаю, ты откладывала! Квартира твоя! Закрой его долги, мы все вернем! Коля работу найдет!
Анна горько улыбнулась. Этот рефрен «все вернем» она слышала все пятнадцать лет брака.
— Нет, Вера Петровна.
— Почему?! — это был уже не шепот, а вопль отчаяния.
— Потому что спасать утопающего, который снова и снова ныряет в омут с камнями на шее, — занятие неблагодарное и разрушительное для спасателя. Пока вы будете решать за него все проблемы, он никогда не научится плавать. Может, потеряв крышу над головой, ваш сорокасемилетний «мальчик» наконец-то поймет, что во взрослой жизни есть не только права, но и обязанности. Хотя, простите, я в этом сильно сомневаюсь.
— Ты бессердечная стерва! — прошипела Вера Петровна.
— Нет. Я — целомудренная хранительница своего душевного покоя, который мне дороже любых ваших одолжений, — ответила Анна и положила трубку.
Но история на этом не закончилась. Спустя несколько дней в ее дверь постучали. На пороге, поджавшись от холода и унижения, стояла Вера Петровна. Постаревшая, в поношенном пальто, ее взгляд был полон животного страха и мольбы.
— Анна... Ради всего святого... Они выселяют... — она попыталась шагнуть внутрь, в этот теплый, пахнущий яблоками и спокойствием мир.
Анна мягко, но неумолимо преградила ей путь.
— Ваш сын когда-то променял меня на молодую жену, растоптав наши общие годы. А теперь, когда его «любовь» обернулась долгами, вы стучитесь в мою дверь? Простите, но мой банк доброты и сострадания обанкротился десять лет назад. Не надейтесь.
В глазах Веры Петровны погас последний огонек. Она что-то прошипела о возмездии и одиночестве, развернулась и поплелась вниз по лестнице, к своим разбитым надеждам и долгам несостоявшегося гения.
Анна медленно закрыла дверь. Она прислонилась к ней спиной и глубоко вздохнула. Не было ни радости, ни торжества. Было очищающее чувство завершенности. Как будто она наконец-то дописала последнюю главу старой, неприятной книги и теперь могла с чистой совестью убрать ее на самую дальнюю полку.
Она подошла к окну. Дождь, моросивший с утра, закончился. Лучи заката пробились сквозь тучи, превращая мокрый асфальт в золотую реку. Она налила себе чашку горячего чая с травами, села в свое любимое кресло и укрылась пледом. Впереди был вечер. Тихий. Ее вечер. Ее жизнь. Жизнь, в которой не было места для чужих ошибок и токсичного чувства долга. И в этой тишине она услышала самый главный звук — звук собственной свободы и настоящего, ничем не омраченного счастья.