Я смотрел на нее и думал, что вот оно, счастье. Простое, тихое, уютное, как наш дом, который мы строили вместе целых три года, вкладывая в него не только деньги, но и всю душу. Каждый гвоздь, каждая плитка на фартуке, каждый кустик пионов в саду — всё это было пропитано нашими мечтами.
Алла была сердцем этого дома. Она наполняла его жизнью, смехом и запахом выпечки. Я был его стенами — надежными, сильными, готовыми защитить от любых невзгод. Мы были идеальной командой. По крайней мере, мне так казалось.
Все изменилось полгода назад, когда умер мой отец. Мама, Тамара Петровна, осталась совсем одна в своей двухкомнатной квартире в другом городе. Первые несколько недель я мотался туда-сюда, разрываясь между работой, убитой горем матерью и скучающей женой. Решение пришло само собой, и озвучила его, как ни странно, именно Алла.
— Миша, так больше продолжаться не может, — сказала она однажды вечером, положив свою ладонь на мою. — Перевози маму к нам. Дом большой, места всем хватит. Ей сейчас нельзя быть одной.
Я посмотрел на нее с такой благодарностью, что на глаза навернулись слезы. Какая же она у меня понимающая, какая мудрая. Я боялся даже заикнуться об этом, опасаясь нарушить нашу хрупкую идиллию. А она сама все поняла, сама предложила.
— Ты уверена, Аллочка? — спросил я, все еще не веря своему счастью. — Это большая ответственность. Другой уклад жизни...
— Мы справимся, — она улыбнулась своей самой обезоруживающей улыбкой. — Она же твоя мама. А значит, и моя семья.
Переезд прошел на удивление гладко. Мы выделили маме самую светлую комнату на втором этаже, с выходом на балкон, увитый виноградом. Первое время все было почти идеально. Мама, оправившись от первого шока потери, потихоньку начала включаться в нашу жизнь. Помогала Алле на кухне, возилась с рассадой в саду, вязала мне теплые носки. Алла была само терпение и радушие. Она называла маму «мамочка Тамара», показывала ей, как пользоваться новой стиральной машиной, и они вместе смотрели по вечерам какие-то сериалы.
Я был на седьмом небе от счастья. Мои две самые любимые женщины нашли общий язык. Я — самый везучий мужчина на свете. Мне казалось, что я построил не просто дом, а настоящую крепость семейного благополучия.
Тревожные звоночки начались позже, тихие и почти незаметные. Сначала я не придавал им значения, списывая все на притирку характеров. Но они становились все громче, настойчивее, пока не превратились в оглушительную сирену, предвещающую катастрофу.
Все началось с кухни. Кухня была святилищем Аллы. Ее царством. Каждая баночка, каждая лопатка, каждая кастрюлька имела свое, строго определенное место. Алла готовила виртуозно, она порхала между плитой и столешницей, как балерина, и ее движения были отточены до автоматизма, потому что она знала, где что лежит, с закрытыми глазами.
Однажды я зашел на кухню и увидел, как мама деловито переставляет банки со специями на другой полке.
— Мам, ты что делаешь? — удивился я.
— Да вот, порядок навожу, сынок, — с улыбкой ответила она. — Так же удобнее будет, по алфавиту. А то у Аллочки все вразброс стоит.
В тот момент я не увидел в этом ничего плохого. Ну, хочет помочь человек, проявить заботу. Что такого? Вечером я заметил, что все специи стоят на прежних местах. Алла молча вернула все, как было. И ничего не сказала. Ни мне, ни маме. Она просто сделала по-своему, и в этой молчаливой войне за территорию было что-то тревожное.
Потом начались кулинарные поединки. Алла приготовит свой фирменный лагман, а мама за ужином вздохнет: «Вкусно, конечно, деточка. Но вот настоящий лагман, как нас в Ташкенте учили, совсем по-другому готовится. Там мясо нужно дольше тушить, и лапшу самой тянуть». Алла сжимала губы, натянуто улыбалась и говорила: «В следующий раз попробую по вашему рецепту, мамочка Тамара». Но «следующий раз» никогда не наступал.
Мне было неловко. Я чувствовал себя зажатым между ними. Я понимал, что мама не со зла — она просто привыкла быть хозяйкой, делиться своим опытом. Но я также видел, как тускнеет взгляд Аллы, как из нее уходит былая легкость.
Следующим полем битвы стал сад. Сад был ее отдушиной. Алла могла часами возиться с розами, выписывала редкие сорта гортензий, а ее коллекция хост была предметом зависти всех соседок. Однажды в субботу я увидел из окна, как мама с остервенением выпалывает что-то на клумбе. Я вышел на крыльцо.
— Мам, доброе утро! Что, сорнякам войну объявила?
— Ох, сынок, тут у вас такая трава зловредная разрослась, еле выдергиваю. Запустила Аллочка цветник, — пропыхтела мама, вытирая пот со лба.
В этот момент из дома вышла Алла. Она замерла на пороге, и ее лицо стало белым, как полотно. Она медленно подошла к клумбе и посмотрела на кучу вырванных растений, лежащих у маминых ног.
— Мамочка Тамара... — ее голос дрожал. — Это не сорняки. Это альпийские эдельвейсы. Я их два года из семян выращивала.
Наступила тишина. Тягучая, звенящая. Мама растерянно смотрела то на Аллу, то на растерзанные цветы.
— Ой... А я и не знала... Они на лебеду так похожи... Прости, деточка, я же помочь хотела...
Алла ничего не ответила. Она молча развернулась и ушла в дом. В тот вечер она не вышла к ужину, сославшись на головную боль. Я сидел за столом с мамой и чувствовал себя предателем. Я пытался ее оправдать, говорил, что она не со зла. Но где-то в глубине души я понимал, что дело не в злом умысле. Дело в том, что мама планомерно и методично вторгалась на территорию Аллы, в ее мир, и разрушала его, прикрываясь благими намерениями.
Постепенно наш дом перестал быть уютным гнездом. Он превратился в театр военных действий. Незаметных постороннему глазу, но от этого не менее жестоких. Переставленная ваза. Выстиранный на неправильном режиме кашемировый свитер Аллы. Критика ее методов воспитания нашей собаки. «Мы с папой всегда собак по-другому дрессировали». «Мы бы повесили эту картину вот сюда». «Мы решили, что этому дивану место в гостиной».
Вот это «мы» резало слух больше всего. Мама все чаще говорила «мы», имея в виду себя и меня, словно Аллы не существовало, словно она была временным явлением в нашем с мамой доме. Алла становилась все более замкнутой. Она перестала петь на кухне. Запах выпечки сменился запахом напряжения. Она все чаще задерживалась на работе или уезжала на выходные к подругам. Наш дом, ее мечта, превращался для нее в тюрьму.
Я пытался говорить с обеими. Разговор с мамой заканчивался слезами и обвинениями в неблагодарности.
— Я вам всю себя отдаю, а ты... Я что, мешаю? Я могу и в дом престарелых уехать, раз я вам не нужна! — причитала она, и я чувствовал себя последним негодяем.
Разговор с Аллой был похож на попытку дотронуться до оголенного провода.
— Миша, я больше не могу, — говорила она тихо, глядя в одну точку. — Я чувствую себя гостьей в собственном доме. Я не хозяйка. Я просто... приложение к тебе. Ее бесплатная домработница.
— Аллочка, потерпи, пожалуйста, — умолял я. — Она пожилой человек, ей одиноко...
— А мне не одиноко? — ее глаза вспыхивали яростью. — Мне не одиноко, когда мой муж каждый вечер выбирает не меня, а свою маму?! Когда он молчит, видя, как меня унижают в моем же доме?!
Эти слова били наотмашь. Я не выбирал. Я пытался их примирить, сохранить хрупкий мир. Я был дипломатом на минном поле, и не понимал, что своими попытками угодить всем я предавал самую главную — свою жену. Я был слеп. Я отчаянно не хотел видеть правду, потому что правда была слишком уродливой и требовала решительных действий, на которые у меня не хватало духа.
Точка невозврата была пройдена в один из дождливых ноябрьских вечеров. Я вернулся с работы уставший и вымотанный. Мечтал только об одном: забраться под плед с Аллой, обнять ее и почувствовать, что мы все еще вместе, что мы все еще команда.
Я вошел в гостиную и замер. Комната была другой. Мебель переставлена. Наш большой, уютный диван, на котором мы провели столько вечеров, стоял у другой стены. Но не это меня поразило. Исчезло ее любимое кресло. Старое, велюровое, цвета пыльной розы, с потертыми подлокотниками. Алла купила его на свою первую зарплату, когда мы еще жили в съемной однушке. Оно было символом ее независимости, ее личным трофеем. Оно стояло у окна, и в нем она любила читать, укутавшись в плед.
— Мам, а где… кресло? — спросил я, чувствуя, как ледяной комок подкатывает к горлу.
Мама вышла из кухни, вытирая руки о фартук. На ее лице сияла улыбка.
— А, ты про это старье? — беззаботно ответила она. — Мы его на веранду вынесли, пусть там пока постоит, летом на дачу отвезем. Оно весь вид портило, такое обшарпанное. Я уже присмотрела в каталоге новое, современное, светленькое. Завтра закажем! Правда, здорово я придумала?
«Мы вынесли». «Закажем». «Я придумала». Я смотрел на нее и впервые в жизни чувствовал не любовь и жалость, а подступающую ярость. Она не просто передвинула мебель. Она выбросила кусок души моей жены.
И в этот самый момент по лестнице спускалась Алла. Она вошла в гостиную, обвела ее взглядом и застыла. Ее глаза остановились на пустом месте у окна. Я видел, как медленно поднимается и опускается ее грудь. Она молчала, и это молчание было страшнее любого крика. Она перевела взгляд на меня, потом на мою улыбающуюся мать. В ее глазах была такая боль, такое разочарование и такая усталость, что у меня защемило сердце.
А потом тишина взорвалась.
— Я правильно понимаю, что твоя мать теперь здесь хозяйка? В МОЁМ собственном доме?! — ее голос, обычно такой нежный, сорвался на бешеный крик. Она ткнула пальцем в сторону пустого угла, и ее рука дрожала.
Мама отшатнулась, ее улыбка сползла с лица.
— Аллочка, деточка, как ты можешь... Я же как лучше хотела...
— Как лучше?! — закричала Алла, и по ее щекам покатились слезы. — Вы выбрасываете мои вещи! Вы переставляете мою мебель! Вы решаете, что мне делать и как мне жить в доме, который я строила по кирпичику! Это мой дом! Мой! А вы... вы обе превратили его в ад!
Она посмотрела на меня с презрением, которого я никогда раньше не видел.
— А ты стоишь и молчишь! Как всегда! Ты просто стоишь и позволяешь ей вытирать об меня ноги!
С этими словами она развернулась и, рыдая, бросилась наверх, в нашу спальню. Хлопнула дверь. В гостиной повисла оглушительная тишина. Мама схватилась за сердце и медленно опустилась на диван.
— Сынок... за что она так... — прошептала она, и по ее лицу тоже потекли слезы. — Я ведь все для вас... для этой семьи... Я же и квартиру свою продала... все деньги в этот дом вложила, до копеечки, чтобы вам помочь, чтобы всем нам тут хорошо жилось... а она... она меня вон гонит...
Ее слова гулким эхом отдавались в моей голове, вытесняя все остальное.
Что? Какую квартиру продала? Вложила деньги в наш дом?
Я смотрел на плачущую мать, и мир переворачивался с ног на голову. Эта деталь, этот факт, брошенный в пылу обиды, менял абсолютно все. Алла ни разу, ни единым словом не обмолвилась, что мы взяли у мамы деньги. Мы обсуждали бюджет, я видел все счета. Нам немного не хватало, но потом Алла сказала, что нашла возможность получить премию на работе, которая покроет недостачу. Она солгала мне.
Внутри все похолодело. Я чувствовал себя обманутым дважды. Мать узурпировала власть в доме, прикрываясь любовью. А жена скрыла от меня правду, сделав меня невольным должником. Весь мой мир, моя идеальная картина семьи, рассыпался на мелкие осколки. Я поднялся наверх и осторожно приоткрыл дверь в спальню. Алла сидела на кровати рядом с полупустым чемоданом. Она не плакала, просто смотрела в окно невидящим взглядом.
— Мама сказала... что продала свою квартиру. И отдала деньги нам на дом. Это правда? — мой голос был тихим и хриплым.
Алла вздрогнула, но не обернулась.
— Правда, — так же тихо ответила она.
— Почему? Почему ты мне не сказала, Алла?
Она медленно повернулась ко мне. Ее глаза были красными и опухшими, но в них больше не было ярости. Только безграничная усталость.
— Потому что я знала, чем это закончится, — она горько усмехнулась. — Я знала, что для нее это будет не помощь, а инвестиция. Что она купит себе право быть здесь хозяйкой. А для тебя это будет вечный долг, который не позволит тебе сказать ей и слова поперек. Я хотела, чтобы это был наш с тобой дом, Миша. Только наш. А не твой с мамой, в котором я просто живу. Я хотела защитить нас. Но у меня не получилось.
Ее слова были как ушат ледяной воды. Вся мозаика сложилась. Ее молчание, ее терпение, ее тайная война — все это было отчаянной попыткой отстоять наши границы, которые я, ее муж, не смог или не захотел защитить. Она не обманула меня. Она пыталась меня спасти от чувства долга, а нашу семью — от разрушения.
Я сел на край кровати, взял ее холодную руку в свою. Чемодан стоял между нами, как символ пропасти, разделившей нас. Но впервые за эти долгие полгода я точно знал, что мне делать. Я больше не был растерянным мальчиком, пытающимся угодить и маме, и жене. В эту минуту я стал мужчиной. Мужем.
Я спустился вниз. Мама все так же сидела на диване, сжавшись в комок. Я сел напротив.
— Мама, — начал я, и мой голос звучал твердо, как никогда раньше. — Я тебе безмерно благодарен за все, что ты для меня сделала. За твою помощь. За твою любовь. Но хозяйка в этом доме — Алла. Так было и так будет.
Я сделал паузу, давая ей осознать мои слова.
— В течение месяца мы с Аллой найдем тебе хорошую квартиру здесь, рядом с нами. Мы купим ее. И мы вернем тебе до последней копейки все деньги, что ты вложила в этот дом. Ты моя мать, я тебя люблю, и я всегда буду рядом. Ты будешь самым дорогим гостем в нашем доме, в любое время. Но жить ты будешь отдельно.
Она подняла на меня глаза, полные слез и непонимания. Она хотела что-то сказать, возразить, снова надавить на жалость, но увидела в моих глазах то, чего не видела никогда раньше. Решимость. Окончательную и бесповоротную. Она молча опустила голову.
В тот вечер наш дом погрузился в новую, непривычную тишину. Это была не звенящая тишина обиды, а тишина понимания. Болезненного, тяжелого, но необходимого. Когда я вернулся в спальню, чемодан стоял задвинутый в угол. Алла смотрела на меня. Ничего не говорила, просто смотрела. И в ее взгляде я увидел то, чего боялся уже не увидеть никогда. Хрупкое, едва зародившееся доверие. Стены нашего дома, казалось, выдохнули. Впервые за долгие месяцы я почувствовал, что мы с Аллой снова вдвоем. Пусть и среди руин, на которых нам предстояло построить что-то новое. Что-то по-настоящему наше.