Если бы меня спросили, с чего начинается утро в российской глубинке, я бы ответил: с кашля соседа и странного лая. Кашель ещё ладно, можно интерпретировать как признак жизни, а вот лай — это всегда игра в угадайку. То ли опять кто-то шатается возле сарая, то ли соседка Паулина привела очередную «тётю Лену» и теперь её кавказец защищает честь двора.
В то утро лай был особенно возмущённым, с придыханием и оскорблением на кончике языка. Я пил чай с мятой, уже одетый в рабочий халат — приём с девяти, а животные, как известно, по субботам болеют активнее. Но тут в окно показалась тень.
— Доброе утро, — сказал голос, в котором уже скрипела официальность. — Живёте?
— Ага. Пока да, — сказал я. — Вы кто будете, простите?
На пороге стоял участковый. Не мой, а, видимо, по обмену. Новый. С виду — как будто мальчик в кителе. Щёки розовые, кобура блестит. Но взгляд уже с оттенком вечной усталости — значит, свой.
— Поступил сигнал, — сказал он и показал удостоверение, как будто я собирался его не признать. — Сигнал тревожный. Кто-то из вашего участка якобы содержит агрессивную собаку без намордника. Порода — кусающая. Адреса не назвали. Вот я и иду по списку.
Я вдохнул.
— У меня три собаки, — говорю. — Две — добрее, чем я. Третья, правда, с характером. Но сейчас она в клинике на УЗИ. Если хотите — проверьте. Только без крика. У меня кот старый, ему после инфаркта нельзя стресс.
Он шагнул во двор.
И тут его кто-то укусил.
Прямо за штанину.
Сбоку.
Без предупреждения.
— ААА! — сказал участковый. — Кто это?!
Я обернулся и увидел… Буся.
Буся — это собака не моя. Это шпиц. Чужой. Мы его с соседкой держим по графику: через день. У неё — скользящий, у меня — по настроению. Буся — как переросток из детсада: пушистый, глупый, нервный. Его трясёт от дверных звонков и он обожает нападать со спины. Не с агрессией — а с убеждённостью, что это игра.
— Это не нападение, — объяснял я, отрывая Бусю от штанов. — Он просто показал, что увидел вас. Он так здоровается. У вас просто неприветливая ткань.
— Он меня укусил! — повторил участковый, уже хлопая по кобуре.
— Не за мясо же, — успокоил я. — За штанину. А штанина — не орган. Ни один суд не примет показания.
Он дышал как паровоз, и я понял, что ситуация не просто накаляется — она у нас уже слегка подрумянилась.
— Так! — сказал он. — Составим акт! На владельца животного!
— Ну… владельца сегодня нет, — развёл я руками. — Но можно составить на штанину. Она всё ещё здесь.
В этот момент вышла соседка Паулина, в пижаме с леопардом и с кружкой «лучший мужчина в мире».
— Чё орём? — спросила она. — Опять ваши полицейские игры?
Участковый обернулся. Буся, видимо, решил, что раунд два — и снова прыгнул.
На этот раз — мимо. Но эффект был достигнут.
— Либо вы оба сейчас оформляете объяснительную, — взвизгнул участковый, — либо я сам подаю заявление!
— Подайте! — крикнул кто-то из соседнего двора. — Всё равно никто не примет. Мы ж не город.
Я встал между ними.
— Послушайте, — говорю, — это не агрессия. Это недоразумение. Буся — собака-провал. Он однажды с лаем кинулся на самосвал. Он не опасен. Он глуп.
Участковый вытащил телефон.
— Я снимаю. Для отчёта.
— Я тоже снимаю, — сказал я. — Для инстаграма. Подпись будет: «Как я научил Бусю отличать добро и зло по запаху брюк».
Мы стояли втроём, как в плохой комедии. Участковый, я — в халате с кошками, и Паулина, ковыряющая в зубах спичкой. Буся сидел гордо, как будто спас нас от нашествия. По его виду казалось, что он только что предотвратил захват двора инопланетянами.
— Я пойду, — сказал участковый, — но только потому, что я гуманист.
— И брюки недорогие, — кивнул я.
— Но этот инцидент не забыт! — сказал он и ушёл.
Буся посмотрел ему вслед и тихо тявкнул. Как будто добавил: «И не прощён».
Участковый ушёл, но не сдался.
Он затаился.
А когда кто-то в селе затаивается — это значит, что он либо чинит забор, либо собирается мстить.
На следующий день у моего забора появился листок формата А4, аккуратно приклеенный скотчем:
«ОСТОРОЖНО: СОБАКА-КУСАКА. ПРОВОДИТСЯ ПРОВЕРКА»
Шрифт был с засечками, слово «КУСАКА» — жирное. Как будто это погоняло.
— У нас теперь криминальный пёс, — сказал я Паулине.
— Ему идёт, — отмахнулась она. — Он с утра сожрал прищепку, думает, что это медаль.
На всякий случай я провёл беседу с Бусей. Посадил его на табурет, посмотрел в глаза и спросил:
— Зачем ты укусил закон?
Буся икнул.
Потом облизнулся.
Потом начал крутиться за собственным хвостом, как будто искал альтернативного подозреваемого.
— Ты не виноват, — сказал я. — Ты просто дурной. И это — наше алиби.
Но участковый был неумолим. Он появился снова — уже с блокнотом, понятым (дворничихой тёть Глашей) и выражением «сейчас я раскрою всё зло в этом районе».
— Будем составлять протокол, — сказал он. — Где собака?
— А где преступление? — уточнил я. — Штаны живы, кровь не пролилась. Буся не сидит на цепи, он вообще не помнит, что было.
— Преступление — в том, что собаку отпустили без последствий!
Буся в это время ел кабачок. Я не знаю, почему. Возможно, пытался выдавить из себя доброту.
— А вы вообще прививались? — уточнил участковый.
— Лично я — да, — сказал я. — А Буся — через день. Мы с соседкой чередуем. В нечётные — прививки, в чётные — дурака валяет.
Участковый сделал запись в блокноте. Очень серьёзную. Прямо вдавливал ручку в бумагу, как будто хотел написать себе повышение.
А потом сказал:
— Мы запустим комиссию. У нас есть пункт наблюдения за потенциально опасными животными.
— Где? В библиотеке?
— В помещении при клубе.
— Там, где был кружок «Вязание в пьяном виде»?
Он не рассмеялся.
Зато Буся чихнул. Звонко.
На третий день ко мне пришёл председатель. Весь в напряжении, как будто на нём лежит ответственность за исход войны с собаками. Он сел на табуретку, отодвинул Бусю, который принёс ему грязную тряпку как подарок, и заговорил тихо:
— Пётр… надо как-то решить. А то он понаставит вам актов, не отмоетесь.
— Пусть пишет, — говорю. — У меня половина улицы должна мне объяснительные за поведение своих котов. Начнём с этого.
— Ну а вдруг до города дойдёт?
— Пусть дойдёт. Я даже подпишу петицию: «Верните собаке честь».
— Пётр…
— Я серьёзно. Буся — это не зло. Это недоразумение с лапами. Мы все были такими в подростковом возрасте.
— Он укусил полицейского.
— А вы читали новости? Их там и кошки кусают. И утки нападают. Давайте просто выдохнем.
Председатель выдохнул. Буся лизнул его в ухо. Председатель чуть не упал.
— Всё, — сказал он. — Подаю в отставку.
Когда участковый в третий раз пришёл во двор, он принёс лист формата А3 и прибил его к калитке.
На нём было написано:
«ЗОНА ПОВЫШЕННОЙ СОБАЧЕЙ АКТИВНОСТИ. ВЛАДЕЛЕЦ — ПРИМЕНИТЕЛЬ УГРОЗЫ»
Я спросил, можно ли это оставить и старый тоже — для антуража. У нас как раз шёл ремонт забора, а такой плакат придавал ему брутальности.
Участковый ушёл молча. Я почти стал по нему скучать.
А потом пришло письмо.
Официальное.
С приглашением на заседание комиссии по делу о потенциально агрессивной собаке. Форма 32-ПСЖ (пёс социально жгучий), пункт 4: «разъяснительная работа, фотофиксация, определение степени угрозы».
— Идём? — спросил я Бусю.
Он спал на спине, высунув язык.
— А давай. Будешь первым шпицем на допросе.
Я взял его на руки, положил в старую спортивную сумку и надел очки. Хотел выглядеть как адвокат.
Мы пошли в клуб.
Комиссия состояла из трёх человек. Один — библиотекарь, второй — вахтёр, третий — та самая дворничиха тёть Глаша. Видимо, единственный свидетель.
— Так, — сказала библиотекарь. — Представьте животное.
Я открыл сумку.
Буся зевнул.
Потом чихнул.
Потом начал вылизывать себе бок, глядя в потолок.
— Это и есть угроза? — спросила тёть Глаша, склонившись поближе.
Буся облизал ей палец.
— Мне кажется, он мне симпатизирует, — сказала она.
— Вот, — говорю. — Он всех кусает из любви. Это у него такой язык тела. Просто он маленький, поэтому его любовь точечная.
— А участковый? — спросил вахтёр.
— Может, пах брюками с изменой, — предложил я. — Буся всё чует.
И тут в зал вошёл участковый.
В брюках с заплаткой.
Буся заворчал.
На секунду.
А потом спрятался за меня.
— Ну что, видите? — сказал участковый. — Признаёт вину!
— Он просто не хочет повторений, — сказал я. — У него — травма. Вы ж на него тогда кричали. Он теперь подозревает каждого мужчину в форме.
Комиссия переглянулась.
— Думаю, достаточно, — сказала библиотекарь. — Наш вердикт — собака невиновна, но нуждается в сопровождении.
— В адвокате? — уточнил я.
— В поводке, — сказала тёть Глаша.
— Это мы уладим. Он просто считает себя человеком. Обидчивым.
Мы шли домой. Буся грыз лямку сумки. Солнце светило, птицы пели, участковый остался где-то сзади, злой и нелюбимый.
Я посмотрел на Бусю.
— Ну что, победитель?
Он икнул.
Потом облизал мою руку.
И снова зевнул.
Как будто говорил: «Жизнь — не лакомство. Но иногда хрустит».
Прошёл месяц. Даже два.
Жизнь вернулась в русло. Буся — в тапки. Участковый — в тень.
О нём больше никто не говорил. Как будто это был временный эпизод, вроде весеннего паводка или летней навязчивой мошки.
Но как-то утром я вышел во двор — и замер.
На моём заборе снова висел плакат.
«ОПЕРАТИВНАЯ ГРУППА. ИДЁТ СЪЁМКА»
Подпись: «Участковый Г.Н. — теперь старший инспектор».
И нарисована камера. Нарисована от руки. С тенью и бликом. Видимо, художественный кружок перешёл на боевую тематику.
— Г.Н.? — сказал я Бусе. — Это же он… Вернулся с повышением?
Буся сидел в тазу с водой и жевал утку. Не игрушечную. Резиновую, но подозрительно похожую на трофей.
На третий день после возвращения Г.Н. наш подъезд затрясло.
Он ходил по квартирам, собирал жалобы, стучал в двери строго, с тремя ударами, как будто требовал признания с первых нот.
— У вас есть домашние животные? — спросил он у бабы Зои.
— Только муж. И то под подозрением, — сказала она. — А вы кто?
— Участковый.
Она захлопнула дверь.
До меня он дошёл с папкой и камерой. Сказал, что теперь всё по новым правилам.
— У нас теперь надзор с фиксацией. Это тебе не в клубе под роспись собачку выгуливать.
— Буся и не подписывал, — сказал я. — Он против бюрократии.
— Есть подозрение, что животное… не исправилось.
— Оно никогда и не портилось. Оно стабильно дурное.
— У нас есть сигнал, — добавил он. — Поступила жалоба: «По вечерам слышен лай, а иногда смех». Это как понимать?
— Это сериал. Мы вместе смотрим. «Следствие вели». Он любит, когда улики с картошкой.
Участковый всё это записал. Буся подкрался сзади и встал на задние лапы — как в прошлый раз. Только теперь осторожно. С паузой. Как будто проверял — можно ли.
— Он выражает уважение, — сказал я. — Хотите, лапу подаст?
— Хочу, чтобы не кусал.
Буся протянул лапу.
Участковый её пожал.
Мы оба замерли. Даже солнце как будто притихло.
— Видите? — говорю. — Всё. Конфликт исчерпан.
— Это ловушка, — сказал он. — Он подстроил всё это.
— Кто, Буся?
— Да. Он… продуманный. Я чувствую. У него в глазах… стратегия.
Буся зевнул.
Потом улёгся на тапок и начал чесать ухо. Стратегически.
На следующий день Г.Н. пришёл с камерой.
— Будем снимать профилактический ролик, — сказал он. — Для отчётности. Про то, как надо вести себя с потенциально опасной собакой.
— Мы с Бусей подходим?
— Ещё как. У вас уникальный случай.
— У нас уникальный шпиц, — поправил я. — С интеллектом подушки и душой ведра. Но он старается.
Мы сели на лавочку. Г.Н. достал телефон.
— Говорите в кадр, — велел он. — Как вы справляетесь с агрессией?
— Мы обнимаемся, — говорю. — И едим печеньки.
Буся залаял.
— Так, — напрягся Г.Н. — Это сигнал?
— Это он просит вторую.
— А вдруг он кинется?
— Тогда — в шею. Он считает это самой уязвимой зоной для поцелуев.
Съёмка шла тяжело. Буся не хотел сидеть на месте, влезал в кадр, лаял, а потом вообще унёс ботинки участкового.
Куда — неизвестно. Возможно, на алтарь собачьего прощения.
Г.Н. стоял босиком. В носках. Под лавкой. С камерой в руке и внутренним кризисом.
— Что теперь? — спросил он.
— Примите это как жест доверия, — сказал я. — В нашем дворе, если у тебя стянули шнурки — значит, приняли в стаю.
Буся притащил обратно один.
Промокший.
Как будто выкупил.
Через неделю видео выложили на сайт администрации. Название:
«Нельзя судить собаку по первому укусу»
Буся стал знаменитостью. Его узнала почтальонка.
— Это ваш? — спросила она. — Тот самый?
— Он самый.
— Такой милый. Я бы тоже укусила того участкового.
Я пожал ей руку. Буся — нос.
Теперь участковый здоровается первым.
Он даже купил Бусе ошейник с надписью «Прощаю». Это был его ход. Мирный.
Мы гуляем вместе.
Иногда молчим. Иногда обсуждаем, кто кого боится: люди — собак или наоборот.
Иногда Г.Н. гладит Бусю за ухом и говорит:
— А ведь ты не злой.
Буся фыркает.
Иногда — облизывает.