Следующая неделя пролетела в рутине, но для Веры привычный ритм жизни изменился до основания. Прогулки до университета, лекции, часы в танцевальном зале — всё теперь сопровождалось тихим, настойчивым гулом предвкушения. Встречи с Романом в библиотеке стали осью, вокруг которой вращалась её неделя.
Они встретились ещё дважды, и динамика их отношений необратимо изменилась. Эпизод с дождём и чаепитие в его квартире словно растворили хрупкую формальность, которая характеризовала первые встречи. К образу набережной, который когда-то так сильно разделял их, добавились общие воспоминания о смехе под ливнем и тихой интимности горячего чая в скромной комнате.
Их обсуждения проекта больше не были просто работой. Они превратились в общий язык, код, который они использовали, чтобы исследовать опасную территорию своих внутренних миров.
— Теория Боулби о «надёжной базе» завораживает, — размышляла Вера во время их третьей встречи, постукивая ручкой по диаграмме стилей привязанности. Она старалась сохранять клинический тон, но её взгляд то и дело обращался к Роману. — Идея о том, что ребёнку — или взрослому — нужен надёжный источник безопасности, чтобы исследовать мир.
Роман, который делал заметки, поднял глаза. Он задержал на ней взгляд, и Вера почувствовала, как между ними проскочила искра чего-то электрического. Это не было угрозой; это было… это была связь.
— Исследование — вот что главное, — ответил он негромко. — Без надёжной базы мир становится местом постоянной угрозы. Нет места для любопытства. Только выживание.
Заявление повисло в воздухе, тяжёлое от невысказанного смысла. «Ты моя надёжная база?» — вопрос, казалось, вибрировал между ними, хотя никто не осмеливался произнести его вслух. Они были двумя психологами, тщательно картографирующими теорию связи, осторожно обходя практику.
Вера ловила себя на том, что замечает в нём новые детали. То, как он иногда замолкает перед тем, как заговорить, как его тёмные серьёзные глаза формируют мысли. Маленькое, почти незаметное смягчение в выражении лица, когда он находит особенно резонирующий отрывок. Его физическая мощь, которая больше не казалась пугающей, а скорее… притягивающей.
Для Романа перемены были столь же глубокими. Вера больше не была просто набором симптомов — красивой женщиной, прячущейся за страхом. Он видел пылкий интеллект, который освещал её лицо во время споров. Внезапное остроумие, которое иногда проглядывало, словно вспышка солнца сквозь петербургские тучи. Он начал понимать, что её застенчивость — не холодность, а глубокая, вдумчивая сдержанность. Она слушала всем существом, слегка наклонив голову, впитывая не только его слова, но и их ритм и вес.
Однажды днём, когда они собирались уходить, Вера указала на тяжёлый философский том, который он принёс с собой:
— Ты правда находишь утешение в Ницше? Всё это кажется таким… безрадостным.
Роман медленно застёгивал молнию на сумке:
— Дело не в безрадостности. Речь о силе. О создании собственного смысла, когда мир не предлагает тебе ничего. — Он перекинул сумку через плечо. — Это философия для построения подмостков… или стен. Зависит от того, как читать.
Они вместе вышли из библиотеки — теперь это стало привычным. Послеобеденное солнце отбрасывало длинные, драматичные тени через университетский двор.
— И как ты это читаешь? — спросила Вера, искренне интересуясь.
— Раньше я воспринимал это как руководство по возведению стен, — признался он, глядя на брусчатку перед собой. — Теперь… не уверен. Может быть, подмости должны быть достаточно прочными, чтобы стать фундаментом для чего-то другого.
Вера задумалась над его словами. Это было самое личное, что он когда-либо ей говорил. Он позволял ей увидеть трещину в собственных укреплениях.
— Для меня так же танцы, — обнаружила она, что говорит, слова теперь давались легче. — Это то место, где я создаю собственный смысл. Собственное чувство силы. Когда я танцую, мир снаружи… останавливается.
Он остановился и повернулся к ней всем корпусом. Заходящее солнце осветило его профиль, подчеркнув линию челюсти, изгиб губ. В этот момент он не был тихим студентом-психологом или дисциплинированным боксёром. Он был просто мужчиной, смотревшим на женщину с такой страстью, что у неё перехватило дыхание.
— Я бы хотел как-нибудь это увидеть, — сказал он едва слышно. Просьба была простой, но казалась монументальной. Это было приглашение не в библиотеку или укрытие от дождя, а в её святилище.
Первым порывом Веры было отступить, выставить стену из оправданий. Но она посмотрела в его глаза и не увидела ни ожиданий, ни давления. Только глубокое любопытство и уважение. То же самое любопытство, которое расцветало внутри неё.
— Может быть, — ответила она тихо. — Как-нибудь.
Это было ни «да», ни «нет». Это была возможность, повисшая в золотистом воздухе. Они продолжили путь до трамвайной остановки в молчании, которое теперь было не просто комфортным, а наполненным новым, волнующим потенциалом. Перемены завершились.
Они больше не были просто партнёрами по исследованию, изучающими травмы. Они стали двумя людьми, стоящими на краю неизведанной страны, осторожно предлагающими друг другу стать проводниками.
Детективная работа переросла из простого сбора информации во что-то гораздо более опасное и прекрасное: в тонкий, пугающий процесс позволения себе быть узнанным.