Шрам на моей щеке был моей картой. Картой той ночи, когда я, десятилетний пацан, упал с дерева на осколки бутылки. Он был уродливым, багровым, рваным. Он перечёркивал мою жизнь. Из-за него я прятал лицо, не мог смотреть людям в глаза, прожил тридцать лет в тени собственной неполноценности. Я ненавидел его. И я приехал в санаторий «Красная Глинка», чтобы стереть эту карту.
«Красная Глинка» была моей последней надеждой. Затерянный в глуши старый советский санаторий, о котором ходили легенды. Говорили, его целебная красная глина творит чудеса. Заживляет незаживающее, разглаживает неразгладимое. Я продал всё, что у меня было, чтобы оплатить трёхмесячный курс.
Меня встретила тишина. Идеально подстриженные газоны, старые, но ухоженные корпуса, и пациенты. Они были странными. Все, как один, со спокойными, безмятежными лицами и идеально гладкой кожей. Они медленно прогуливались по аллеям, сидели на лавочках и молчали. Я списал это на расслабляющую атмосферу.
Главврач, высокий, седовласый мужчина с гипнотическим голосом, принял меня в своём кабинете.
— Вы пришли к нам со шрамом на лице, Виктор, — сказал он, даже не взглянув на мои документы. — Но уедете вы отсюда… целым. Земля лечит. Земля забирает всё дурное и делает единым со всем сущим.
Его слова показались мне красивой метафорой.
Лечение было простым. Каждый день мне делали аппликацию на щеку. Тёплая, пластичная, приятно пахнущая красная глина. Первую неделю не происходило ничего. А потом началось чудо. Шрам стал мягче. Багровый цвет сменился розовым. Края начали стягиваться. Через месяц на его месте была лишь тонкая, едва заметная полоска. К концу второго месяца она исчезла. Совсем.
Я смотрел на себя в зеркало и не верил. На меня смотрел другой человек. Человек с гладкой, идеальной, «целой» щекой. Я был счастлив.
А потом начался ужас.
Я впервые заметил это, когда брился. Я коснулся щеки лезвием и не почувствовал ничего. Абсолютно. Я провёл пальцами — никакой реакции. Кожа на месте шрама, идеально гладкая и тёплая на вид, на ощупь была как кусок дорогого силикона. Она была мёртвой.
Я запаниковал. Но главврач успокоил меня.
— Это временно. Чувствительность вернётся. Нервные окончания восстанавливаются медленнее, чем кожа. Это — часть процесса единения.
Я поверил. Но с каждым днём становилось хуже. Участок мёртвой кожи начал медленно, миллиметр за миллиметром, расти. Он расползался от щеки к уху, к подбородку. И он был не просто мёртвым. Он был… чужим. Иногда, лёжа в кровати, я чувствовал, как он едва заметно, медленно пульсирует. Не в такт моему сердцу. В своём собственном, чужом, нечеловеческом ритме.
Я начал вглядываться в лица других пациентов. В их идеальную, гладкую кожу. И я увидел. У них не было мимики. Они улыбались, но уголки губ двигались, а глаза оставались безмятежно-пустыми. Их лица были масками.
Моё тихое счастье сменилось липким, животным страхом. Я понял, что глина не лечила. Она замещала.
Ночью я не спал. Я чувствовал странный, беззвучный зов. Он шёл не снаружи. Он шёл из моей собственной щеки. Он тянул меня куда-то. Я решил пойти на этот зов.
Я выскользнул из корпуса. Зов привёл меня за территорию санатория, к старому, заброшенному карьеру, откуда, очевидно, и брали эту глину.
И я увидел их. Десятки пациентов. Они стояли на краю карьера, в лунном свете, неподвижные, как статуи. А потом, один за другим, они медленно, плавно, как во сне, начали спускаться вниз, в огромную, наполненную красной глиной чашу. Они входили в неё, погружались, и глина принимала их. Они ложились в вязкую, тёплую массу. И таяли. Их тела растворялись без следа, становясь частью этого огромного, красного, дышащего организма.
А потом, с другой стороны карьера, из глины начали подниматься новые фигуры. Голые, гладкие, безликие. Они медленно лепили себе лица, неуклюже копируя человеческие черты. И шли. Шли в сторону санатория. Чтобы занять пустые койки.
Я стоял в тени деревьев, и меня трясло от чудовищной догадки. Санаторий — это не больница. Это ферма. Инкубатор. А Глиноед, это древнее, хтоническое существо в карьере, — не лекарство. Он — хищник. Он приманивает к себе «испорченных» людей, обещая исцеление. Он «чинит» их, заменяя больную плоть своей. А потом, когда его частица внутри становится достаточно сильной, он зовёт их обратно. Чтобы поглотить целиком и создать новых, пустых кукол, которые будут привлекать новых жертв.
Я посмотрел на свою щёку. На этот гладкий, идеальный кусок чужого тела на своём лице. Это была не просто мёртвая кожа. Это был плацдарм. Начало вторжения.
Я бросился бежать.
Я бежал, не разбирая дороги, а зов в моей голове становился всё громче. Он больше не тянул. Он приказывал. «Вернись. Стань целым. Стань частью». Моя собственная щека стала моим врагом.
Я добежал до своего корпуса, ворвался в комнату, запер дверь. Я знал, что это бесполезно. Я видел, как они проходят сквозь стены.
Я должен был бежать из санатория. Сейчас же. Я начал лихорадочно собирать вещи. Но, посмотрев в зеркало, я замер. Зов в голове стих. И я почувствовал, как мышцы на моей левой щеке сокращаются. Сами по себе. Уголок моего рта пополз вверх, растягиваясь в медленную, безмятежную, не мою улыбку. Такую же, как у них.
Я понял, что не могу уйти. Оно уже контролировало часть меня. Оно не даст мне уйти. Если я попробую сбежать, оно просто парализует меня, и утром меня найдут в своей кровати — спокойного, безмятежного, с гладкой кожей и пустыми глазами.
Я был в ловушке.
Я посмотрел на своё лицо в зеркале. На живую, испуганную правую половину. И на спокойную, чужую левую. Я прикоснулся к ней. Мёртвая.
И я понял, что есть только один выход. Если я не могу избавиться от неё, я должен отрезать её от себя.
Я — не хирург. Я не мог вырезать её. Но я мог её выжечь.
Я выбежал из комнаты, бросился в процедурный кабинет. Там, в шкафу, стоял он. Старый советский аппарат для физиотерапии. С кварцевой лампой. Я знал, что её ультрафиолет смертелен для живых клеток в больших дозах. Но глина… она была живой? Или просто имитацией?
Я заперся в кабинете. Я включил аппарат. Лампа загудела, разгораясь фиолетовым, неживым светом. Я снял с неё защитный кожух.
Я посмотрел на себя в последнее зеркало. На свою уродливую, но родную половину. И на идеальную, чужую.
«Ты хотело сделать меня целым, — прошептал я своему отражению. — Так я стану им».
Я зажмурился и прижал раскалённую, гудящую лампу к своей левой щеке.
Боль была такой, что мир взорвался белым светом. Но сквозь эту боль я почувствовал и другое. Чужую, не мою боль. Я услышал в своей голове беззвучный, полный ужаса вопль. Оно горело. Оно умирало. Я держал лампу, пока запах палёной плоти — и моей, и его — не наполнил комнату.
Я выжил. Меня нашли врачи. Официальная версия — психоз на фоне стресса, попытка самоповреждения.
Я уехал оттуда. На моей щеке теперь новый шрам. Ещё более страшный, чем прежний. Огромный, бесформенный, как клеймо.
Я больше никогда не буду красивым. Но я — это я. Целый. Каждый день, глядя в зеркало, я вижу этого урода. И я улыбаюсь ему. Своей, кривой, но настоящей, человеческой улыбкой. Я был в шаге от того, чтобы стать идеальным. И я знаю теперь, что нет ничего страшнее этого.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#ужасы #бодихоррор #выживание #паразит