— Лен, мама звонила. Спрашивает про обед. Давай раскладывай, я отнесу.
Елена обернулась от плиты. Три кастрюли кипели, духовка была раскалена до предела. Игорь сидел на диване, уткнувшись в телефон.
— Через десять минут.
Она вытерла лоб. Снова воскресенье. Снова весь день у плиты для Валентины Павловны. Шестнадцать лет одно и то же.
Рекс растянулся посреди кухни. Овчарка тяжело дышала, перегородив проход к холодильнику. Елена толкнула собаку ногой. Рекс недовольно поднялся, поплёлся к хозяину.
— Ты мой хороший, — тут же подхватил Игорь. — Тебя обидели? Какая злая мама.
Елена сняла фартук. Прошла в прихожую, надела куртку.
— Ты куда?
— Сам носи.
Она посмотрела в зеркало. Сорок пять лет. Усталое лицо незнакомой женщины. Когда она успела так постареть?
В двадцать девять она была финансистом в Севастополе. Карьера, планы, жизнь. Потом встретила Игоря. Переехала в Орёл. Диплом не признали без гражданства. К тому времени как получила паспорт, сил верить в себя уже не было.
— Так куда ты? В магазин?
— Нет. Ухожу от тебя. Навсегда.
Дверь захлопнулась.
Елена шла по заснеженному городу без цели. Руки замёрзли, но холода она не чувствовала. Внутри горело что-то яркое — свобода.
Сколько лет она молчала? Сколько раз давила крик, когда Валентина Павловна звонила в субботу вечером с новыми требованиями? Сколько раз глотала обиду, когда Игорь равнодушно кивал на её слова о Петербурге, о той квартире, которую купили шесть лет назад и до сих пор не обустроили?
"Потом, — говорил он. — Когда-нибудь. Родителям сейчас тяжело".
Родителям всегда будет тяжело. Валентина Павловна здорова как лошадь, несмотря на восемьдесят лет. Она переживёт их всех. А Елена будет стоять у плиты до семидесяти.
Полгода назад Игорь сказал:
— У тебя же нет детей. Чем тебе ещё заниматься?
Елена тогда не ответила. Просто встала из-за стола и ушла в другую комнату. Но фраза засела. Каждое воскресенье она вспоминала эти слова, раскладывая тефтели по контейнерам.
Она хотела детей. Очень хотела. Но Игорь был категоричен: зачем? У них и так хорошо. Дети — траты, проблемы, ответственность. Теперь ей сорок пять, и время ушло.
Она зашла в кафе на вокзале. Заказала чай. Села у окна, смотрела на табло. Петербург. Восемь часов. Билет — 3000. В кошельке 700 рублей.
Ей было стыдно. Валентина Павловна считала её дочерью. Игорь привык к ней как к удобной мебели. Рекс любил по-своему. А она что? Бросает всех?
"Нет, — сказала она вслух. — Просто больше не могу".
Женщина за соседним столиком покосилась. Елена отвернулась к окну.
Телефон завибрировал. Игорь. Пятый звонок. Она не брала трубку. Что он скажет? Что любит? Он скажет, что не понимает, в чём дело. Для него действительно всё в порядке.
Елена допила остывший чай. Вышла на перрон, постояла у рельсов. Можно уехать прямо сейчас. Без денег, без вещей. Но это было бы слишком.
Она поймала такси. Поехала домой.
Игорь открыл дверь раньше, чем она достала ключи. Лицо серое, глаза красные.
— Где ты была? Я весь город обыскал! У меня печень болит!
Она прошла мимо в ванную. Вымыла руки, посмотрела на отражение. Та же усталая женщина. Но в глазах появилось что-то новое.
— Гуляла. Потом ездила на вокзал.
— Зачем? — Игорь сел, хватаясь за правый бок.
Елена налила воды. Села напротив.
— Хотела уехать. Но денег не было.
— Куда?
— В Петербург. В нашу квартиру.
— Но там же голые стены!
— Там всегда будут голые стены, пока мы здесь.
Он молчал.
— Я больше не хочу так жить, — сказала она тихо. — Не хочу каждое воскресенье готовить для твоей матери. Не хочу быть удобной. Не хочу умереть в этом городе.
— Но я не могу бросить родителей.
— У тебя есть сестра.
— Светлана занята. У неё дети, бизнес.
— А у меня что?
Игорь взял её за руку. Ладонь влажная, холодная.
— Разве я тебе ещё нужен?
Елена посмотрела на их сплетённые пальцы. Когда-то она думала — это навсегда. Но любовь умерла тихо, задохнувшись под слоем быта. Осталась привычка. И жалость.
— Не знаю.
Игорь отпустил руку. Встал. Постоял.
— Тогда я пойду к маме.
Когда дверь закрылась, Елена почувствовала облегчение. Рекс подошёл, положил морду на колени. Она погладила собаку.
— Прости меня, мальчик.
Неделя прошла в молчании. Игорь ночевал у матери, днём приходил переодеться. Они почти не разговаривали.
Елена собирала вещи медленно. Одежда, книги, документы. Всё уместилось в две сумки. Остальное — накопленный хлам бессмысленных лет.
Она ходила на работу, кормила собаку, готовила себе простую еду. Гречка, яйца, овощи. Без кастрюль и сковородок. Ей было легко.
В пятницу Игорь позвонил.
— Я отвезу тебя. В субботу.
Елена не ожидала.
— Спасибо.
Валентина Павловна не открыла дверь. Елена стояла с пакетом еды — эклеры, тефтели, грибной суп. Любимое. Она хотела попрощаться.
Дверь приоткрылась на секунду. Ровно настолько, чтобы выхватить пакет. Свекровь бросила что-то злое, невнятное. Дверь захлопнулась.
Елена постояла, глядя на облупившуюся краску. Развернулась. Спустилась по лестнице. Легко.
Дорога до Петербурга заняла восемь часов. Игорь вёл молча, изредка поглядывая на неё. Елена смотрела в окно. Орёл остался позади. Вместе с шестнадцатью годами чужой жизни.
— Мы ведь не расстаёмся навсегда? — спросил он за полчаса до города.
Елена повернулась. Лицо Игоря было растерянным. Он боялся. Боялся остаться один, боялся перемен. Но не потому что любил. Потому что привык.
— Не знаю. Как ты это представляешь?
— Я тоже перееду. Разберусь с родителями и перееду.
Она усмехнулась. Игорь никогда не переедет. Он будет разбираться с родителями до их последнего дня. Он не способен на перемены.
— Ну тогда конечно.
Игорь выдохнул с облегчением. Елена отвернулась к окну. Внутри она уже знала — это конец. Настоящий. Но говорить не было смысла. Пусть надеется.
Петербург встретил серым небом и дождём. Квартира на окраине, пятый этаж, голые стены. Игорь помог занести сумки, постоял в дверях.
— Я позвоню.
— Хорошо.
Он ушёл. Елена закрыла дверь, оперлась о неё спиной. Тишина. Пустота. Холод.
Но это была её пустота.
Она подошла к окну. Город раскинулся внизу — чужой, огромный, равнодушный. Но он был её. Здесь никто не скажет, что готовить на обед. Здесь никто не попросит пожертвовать выходным.
Ей было страшно. Сорок пять лет, две сумки, квартира без мебели. Но страх был другим — живым, острым. Не тем мёртвым ужасом, который душил в Орле.
Елена достала телефон. Набрала сообщение подруге в Севастополь, с которой не общалась пять лет.
"Привет. Я в Питере. Начинаю сначала".
Ответ пришёл через минуту.
"Наконец-то. Давно пора".
Она улыбнулась. Первый раз за много месяцев. Дождь за окном усилился. Елена не закрывала форточку. Пусть ветер врывается. Пусть холодный воздух обжигает лицо.
Она снова жива.