Я вернулась с командировки на день раньше. Ключ провернулся в замке так же легко, как всегда, но дальше всё пошло не так. Не так, как я представляла, стоя в душном вагоне и думая о горячем душе и своей постели.
В спальне горел ночник. Тот самый, с абажуром в цветочек, который я когда-то выбирала в магазине целый час. Под его светом на моей кровати лежали двое. Андрей и какая-то женщина с ярко-красными губами.
Я не помню, что кричала. Помню только, как хваталась за дверной косяк, чтобы не упасть. Как Андрей вскочил, натягивая штаны, бормоча что-то невнятное. Как та женщина торопливо собирала с пола одежду, не поднимая глаз.
Я развернулась и ушла. Просто взяла сумку, которую даже не успела поставить, и вышла. По лестнице летела так быстро, что не чувствовала ступенек под ногами. Холод пробирал сквозь лёгкую куртку, но внутри было ещё холоднее.
У двери Светланы я нажала на звонок дрожащим пальцем. Один раз, второй. Подруга открыла в халате, растрёпанная, со следами крема на лице.
— Ир? Ты же завтра должна...
Я шагнула в прихожую, и только тогда почувствовала, что не могу дышать. Воздух застревал где-то в горле, не проходил дальше.
Светлана обняла меня, затащила на кухню, усадила на табуретку. Включила чайник.
— Рассказывай, что случилось.
Я не могла. Слова путались, застревали, выходили какими-то обрывками. Светлана слушала молча, наливала в чашку кофе — крепкий, горький, обжигающий. Запах ударил в нос так резко, что на секунду перебил всё остальное.
— Твою мать, — выдохнула она наконец. — Ир, я всегда знала, что он... Но чтобы в твоей же постели!
Я сжимала чашку так, что пальцы побелели. Керамика грелась, обжигала ладони, но отпустить не могла. Хотелось вцепиться во что-то реальное, чтобы не расползтись.
— Света, я не знаю, что делать.
— Для начала — выпей. Потом дай выйти своим эмоциям. А завтра решим.
Я пила кофе маленькими глотками, чувствуя, как он обжигает язык, горло, желудок. Светлана сидела напротив, наматывая прядь волос на палец — старая привычка, когда нервничала.
— У меня нет больше дома, — прошептала я.
— Есть. Просто сейчас в нём находится человек, который этого не заслуживает.
Ночь я провела на Светкином диване. Лежала, уставившись в потолок, слушая, как за окном шуршат деревья. В голове крутились обрывки: его лицо, когда он обернулся; красная помада на подушке; мой ночник, освещающий чужие тела.
Как я туда вернусь? Как войду в ту комнату?
Утром Светлана поставила передо мной тарелку с бутербродами. Села рядом, подперла щёку кулаком.
— Слушай меня внимательно. Ты сейчас в яме. Я понимаю. Но пока ты здесь прячешься, он там живёт себе спокойно. В твоей квартире. На твоей территории.
— Света...
— Не перебивай. — Она наклонилась ближе. — Даже если бы он был золотым, всё равно не заслужил бы, чтобы ты бегала, как бездомная собака. А он не золотой. Он — обычный эгоист, который решил, что ему можно.
Я отломила кусочек хлеба, но есть не смогла. В горле всё стянуло.
— Мама тоже терпела когда-то, — сказала я тихо. — Помнишь, я рассказывала? Папа ходил налево, а она... она просто стелила постель каждое утро и делала вид, что ничего не происходит.
— Ну вот. И чем это кончилось?
Я промолчала. Светлана вздохнула, потянулась, потрепала меня по плечу.
— Мы не они, Ир. Мы можем делать по-другому.
В телефоне лежало семнадцать пропущенных от Андрея. Я листала их, не читая. Потом он прислал сообщение: "Нам надо поговорить".
Поговорить. Как будто можно просто поговорить и всё вернётся на место.
Но через три дня мне понадобились документы. Паспорт лежал в ящике комода, кое-какая одежда — в шкафу. Я не могла бесконечно ходить в одном и том же.
Набрала Андрею. Он ответил сразу, голос осторожный, вкрадчивый.
— Ир, наконец-то. Я думал...
— Мне нужно забрать вещи. Ты будешь дома в четверг вечером?
Пауза.
— Буду. Приходи. Давай спокойно всё обсудим, ладно?
Я положила трубку, не ответив.
В четверг я стояла у своей двери минут пять, прежде чем вставить ключ. Металл холодил пальцы. Внутри тикали часы — неровно, с перебоями, как всегда.
Андрей вышел в коридор. Небритый, в домашних штанах и старой футболке. Смотрел так, будто я пришла в гости.
— Заходи. Ты же... ты не могла раньше перезвонить?
Я прошла мимо него, стараясь не касаться. В квартире пахло по-прежнему — ванилью, пылью, чем-то домашним и знакомым. Но теперь этот запах резал, как чужой.
В спальне я остановилась. Постель была заправлена. Подушки взбиты. Как будто ничего не было.
Я открыла шкаф, стала складывать вещи в сумку. Руки тряслись, вешалки звенели.
— Ир, давай поговорим. Нельзя же так.
— Не надо.
— Но мы же... столько лет вместе. Нельзя из-за одной ошибки всё разрушить.
Одна ошибка. В моей постели.
Я прошла в ванную — взять косметичку. И тут увидела. На полочке, рядом с моим кремом, лежала чужая расчёска. Пластиковая, розовая, с длинными тёмными волосами между зубчиками.
Пальцы сжались на краю раковины. Холодный фаянс впивался в ладони.
— Ты не мог хотя бы всё убрать? — Голос прозвучал чужим, хриплым.
Андрей заглянул в ванную, посмотрел на расчёску. Поморщился.
— Извини. Не заметил.
Я взяла косметичку, вернулась в комнату. Села на край кровати — и только тогда заметила. На туалетном столике, рядом с зеркалом, стоял флакон лака. Красный, яркий. Я таким никогда не пользовалась.
Что-то внутри оборвалось. Я встала, схватила сумку.
— Мне нужно идти.
— Ир, постой. Может, не всё ещё потеряно? Мы могли бы попробовать...
Дверь в комнату открылась. Я обернулась — и замерла.
Та женщина. Она стояла в проходе, в джинсах и облегающей кофточке. Губы всё так же ярко накрашены. В руке — телефон в блестящем чехле.
Наши взгляды встретились. Она первая отвела глаза, пробормотала:
— Я скоро вернусь.
И выскользнула за дверь.
Я посмотрела на Андрея. Он стоял, заложив руки в карманы, и молчал.
— Она что, теперь здесь живёт?
— Ир, это временно. Мы просто...
Я прошла мимо него к выходу. В коридоре обернулась.
— Здесь должна была я... жить.
Дверь захлопнулась за мной мягко. Я спустилась по лестнице, держась за шершавые перила. Ноги подгибались. В подъезде пахло сыростью и старой краской.
На площадке остановилась, прислонилась к стене. Сердце колотилось так, что в висках стучало.
Телефон завибрировал. Светлана.
— Ну что? Взяла вещи?
— Взяла.
— И?
— Света, она там. Та женщина. Она там осталась.
Пауза. Потом Светка выдохнула так сердито, что я даже улыбнулась сквозь подступающие слёзы.
— Всё. Хватит. Ты возвращаешься.
— Куда?
— Домой, Ирка. В свою квартиру. Не к нему, не к ней. К себе.
— Света, я не могу. Я не...
— Можешь. Это твоя квартира. Твоя мама оставила её тебе, а не ему. Хватит бегать. Возвращайся и выгони его! Тебе понятно?
Я сползла по стене, села на холодный пол площадки. Сжала телефон так, что пластик заскрипел.
— А если я не смогу? Если он не послушает?
— Сможешь. Потому что ты не одна. И потому что он не имеет права распоряжаться твоей жизнью.
Я сидела ещё минут десять, глядя в пустое окошко на лестнице. Потом встала, отряхнула джинсы и пошла вниз.
Почему это я должна скитаться? Почему я?
Вернулась к Светлане, прожила ещё четыре дня. Но каждый вечер думала об одном и том же: о своих стенах, о маминых часах, о цветочном одеяле, которое лежало в шкафу. Всё это было моим. Моим, а не его.
Света каждый день спрашивала:
— Ну что, когда?
— Скоро.
— Ир, не тяни.
— Я боюсь.
— Все боятся. Но ты всё равно иди.
В субботу утром я собрала вещи. Светлана сделала мне кофе, поставила на стол, обняла за плечи.
— Позвони, если что.
Я ехала на автобусе и всю дорогу сжимала в кармане связку ключей. Металл грелся в ладони, впивался в кожу.
Это мой дом. Мой.
Я поднялась по лестнице, не останавливаясь. Позвонила в дверь. Андрей открыл, удивлённо приподнял брови.
— Ты?
— Мне надо тебе кое-то сказать. Пусти.
Он посторонился. Я прошла в комнату, огляделась. На диване валялась его куртка, на столе — грязная посуда. Пахло несвежим бельём и застоявшимся воздухом.
— Слушай, Ир, если ты пришла ругаться...
— Нет. Я пришла забрать ключи.
Он моргнул.
— Что?
— Ключи отдай. И собирай вещи. Эта квартира — моя. Ты здесь больше не живёшь.
Лицо его вытянулось, потом стало жёстким.
— Ты с ума сошла? Куда я пойду?
— Не знаю. Это теперь не моя проблема.
— Ир, подумай. Что все будут говорить. Да ты же не выдержишь одна, это же очевидно.
— Не суди по себе.
Мы стояли друг напротив друга. Андрей дышал тяжело, сжимал и разжимал пальцы.
— Ты серьёзно?
— Да. Ключи. Я жду.
Он смотрел на меня долго, потом резко развернулся, пошёл на кухню. Я слышала, как он там что-то бросает, ругается сквозь зубы. Потом вернулся, швырнул связку ключей на стол. Металл звякнул о дерево.
— На. Только не приходи ко мне потом жаловаться.
— Не приду.
Он собирал вещи минут двадцать. Я стояла в коридоре, прислонившись к стене, и молча смотрела. Когда он вышел, остановился у порога.
— Ты ещё передумаешь, Ир. Вот увидишь.
Дверь захлопнулась. Я провела на неё защёлку, повернула ключ в замке. Села на пол прямо в прихожей, обхватила колени руками.
Тишина. Только часы тикают в комнате.
Я одна. Совсем одна.
Но страха не было. Была странная пустота, лёгкость — как будто сняли тяжёлый рюкзак.
Я встала, прошла в спальню. Сорвала постельное бельё, запихала в пакет. Достала из шкафа цветочное одеяло — мамино, старое, с вытертыми краями. Расправила его на кровати, разгладила ладонями.
Запах ванили стал сильнее. Такой знакомый, домашний.
На туалетном столике всё ещё стоял красный лак. Я взяла его, покрутила в руках. Потом открыла, достала кисточку. Села у окна, подставила руку свету.
Первый слой лёг неровно. Второй — лучше. Я сидела, дула на ногти, смотрела, как блестит красное покрытие. Давно не красилась. Давно вообще ничего не делала для себя.
Вечером я достала мамин рецепт пирога, который хранился в старой тетрадке на кухне. Замесила тесто, раскатала. Включила духовку — и впервые за долгое время почувствовала, что делаю что-то просто потому, что хочу.
Пирог пёкся, пахло сдобой и корицей. Я заварила чай, завернулась в одеяло, села у окна. За стеклом темнело, зажигались огни в окнах напротив.
Это мой дом. Моя жизнь. И я здесь останусь.
Как считаете, может стоило сразу выгнать Андрея, а не скитаться по чужим углам?
Поделитесь в комментариях 👇, интересно узнать ваше мнение!
Поставьте лайк ♥️, если было интересно.