Так сложилось исторически, что благотворительность была органической частью российской деловой культуры. Пожертвовать ту, или иную сумму на богоугодное дело считалось не только приличным, но и необходимым: таким образом купец не просто, фигурально выражаясь, возвращал свой социальный долг обществу, но и благодарил высшие силы за их к нему благорасположение. Так что на средства российского купечества строились новые храмы, больницы, школы, сиротские приюты. А 7 ноября 1902 года появился еще один тип заведений, на которые тоже можно было жертвовать, - вытрезвитель.
Надо сказать, что пьянство на рубеже позапрошлого и прошлого веков было проблемой более чем серьезной. Россия, страна прежде, по большому счету, аграрная, к этому времени уже полвека стремительно развивалась в новом для себя направлении, становясь индустриальной державой. И города, как крупные, так и мелкие, работали при этом по принципу «цивилизационного насоса», выкачивая необходимые для работы заводов и фабрик кадры из близлежащих деревень. Оторванные от корней, оказавшиеся в непривычной для себя обстановке вне контроля со стороны крестьянской общины, новоявленные пролетарии пили, что называется, «как не в себя», и бороться с этим явлением было практически невозможно.
Штрафные меры, вводившиеся работодателями, не только не помогали, но и усугубляли ситуацию, а попытки представителей благородного сословия создавать и продвигать общества трезвости, вести соответствующую пропаганду, выглядели, по меньшей мере, наивно. В результате же среди причин смерти небогатых горожан довольно часто промелькивала формулировка «от опоя», а число замерзших по пьяному делу зимой было откровенно пугающим. С этим надо было что-то делать.
Первый вытрезвитель появился в Туле, в 1902 году, на Рубцовской улице. Инициатором его открытия выступил главный врач города Федор Архангельский, причем его поддержали все первые лица. Основные средства на содержание «Приюта для опьяневших» выделила городская казна, но принимались и частные пожертвования. Главной задачей, поставленной перед новым учреждением, было «дать бесплатное помещение, уход и медицинскую помощь тем лицам, которые будут подбираемы чинами полиции или иным способом на улицах города Тулы в тяжелом и бесчувственно пьяном виде и которые будут нуждаться в медицинской помощи». А чтобы, как говорится, два раза не ходить, тут же, при амбулатории для перебравших алкоголя, был создан и приют для детей пьющих родителей. Так что заведение получилось даже не столько медицинским, сколько социальным.
В штате его числилось всего два человека – кучер, объезжавший по вечерам городские улицы и собиравший бесчувственные тела павших в борьбе с зеленым змием, и фельдшер, встречавший постояльцев на месте. Медбратьями же и медсестрами работали добровольцы. Доставленных пьяниц отогревали, растирали им конечности, могли сделать простейшие инъекции, если это было необходимо, а наутро выводили из похмелья, не давая уйти в запой, отпаивали рассолом, кормили. Тех, кто был совсем полуодет и обтрепан, снабжали перед выпиской одеждой и обувью. А чтобы атмосфера в заведении не была чрезмерно скорбной, - в нем допускалась «игра на граммофоне». В общем, о своем пребывании в вытрезвителе попадавшие в него вспоминали с теплотой и чуть ли не с ностальгией. КПД у «Приюта» был довольно высок, - за ноябрь и декабрь 1902-го года в нем побывало больше ста горожан, а по данным 1909-го – порядка 3000 человек за год, причем без малого ста из них была оказана медицинская помощь. В целом по городу число смертей от злоупотребления алкоголем сократилось почти в два раза.
Тульский опыт оказался полезным, заведения нового типа признаны богоугодными, а у российских бизнесменов появился новый объект для пожертвований. Так что к концу первого десятилетия ХХ века «приюты», подобные детищу Федора Архангельского, появились практически в каждом губернском городе. И работали исправно вплоть до революции 1917-го, обрушившей все барьеры и правила. Новой власти они оказались не нужны. Вновь о необходимости вытрезвителей вспомнили только в 1931-м, но они были организованы уже совсем по-другому. Без всякой «игры на граммофоне».