За окном плясали бесконечные струи осеннего дождя, превращая мир в размытую акварель. Маргарита стояла у стекла, чувствуя, как тяжелеет не только воздух, но и все внутри. За ее спиной, словно метроном, отсчитывающий последние минуты ее спокойной жизни, постукивали спицы. Тык-тык-тык. Это вязала Елена, ее невестка.
Раздражение подкатывало комом к горлу. Они с Еленой говорили на разных языках с самой первой встречи. Не то чтобы она была плохой — нет. Просто чужой. Посторонней, которая заняла место рядом с ее сыном. И вот уже седьмой год эта неделя визитов становилась испытанием на прочность.
— Хоть бы прекратила этот стук! Голова раскалывается! Больше дел никаких нет? — не сдержалась Маргарита, резко обернувшись.
— А дыхание мое вас не беспокоит? Пока дышу тихо, — парировала Елена, но спицы отложила. В ее глазах плескалась не обида, а усталое презрение.
Маргарита фыркнула, оставив колкость без ответа. Битва была выиграна, но война чувствовалась где-то близко.
Вечером, когда с работы вернулся Максим, воздух в квартире сгустился до состояния желе. Он уткнулся в тарелку, односложно отвечая на вопросы жены, а потом удалился в спальню, прикрыв за собой дверь, будто задраив люк в спасательной шлюпке. Маргарита, перемывая посуду, гремела тарелками так, будто хотела разбить их все до одной. Это был ее немой протест против того, что в ее царстве появилась другая королева.
Часы пробили десять, когда дверь в гостиную скрипнула. На пороге стоял Максим. Лицо его было серым, от усталости тени легли под глазами. Он походил на школьника, которого вызвали к директору.
— Лена, нам нужно поговорить, — его голос прозвучал тихо, но в этой тишине он грохнул как гром.
Елена медленно подняла на него глаза. Она, казалось, уже знала, что сейчас услышит. Знала по тому, как он избегал ее взгляда за ужином. По тому, как его плечи напряглись, когда мама начала рассказывать о соседке-халуднице.
— Мама приехала… — Максим сделал паузу, давая этим словам набрать вес, как свинцу. — На месяц. Может, чуть дольше.
Его взгляд скользнул по жене, перешел на мать, которая с деланным интересом смотрела в выключенный телевизор.
— Дело в том, что… ты же знаешь, она тебя не выносит. — Он произнес это не со злом, а с какой-то обреченной практичностью, будто констатировал, что на улице дождь и нужно взять зонт. — Может, съездишь к своей маме на это время?
В комнате повисла тишина, густая и звенящая. Пальцы Елены судорожно впились в край пледа, но ее лицо оставалось каменным.
— Ты… это серьезно? — ее голос был шепотом, в котором трещала тонкая стеклянная нить. — Ты просишь свою жену уехать из ее дома? Потому что твоя мама меня не выносит?
Она поднялась с кресла. Плед соскользнул на пол бесформенной грудой, но она не заметила. Весь ее мир сузился до человека перед ней, который вдруг стал чужим.
— Лен, не усложняй, — Максим устало провел рукой по лицу. — Ты же видишь, какая она. Возраст, давление… Зачем нам месяц скандалов и нервотрепки? Ты съездишь, отдохнешь, маме своей поможешь. Все будут в плюсе.
— Все? — Елена сделала шаг к нему, и в ее глазах вспыхнул огонь. — Кто эти «все», Макс? Ты и твоя мама? А я? Я что, предмет мебели, который на время ремонта можно вынести в кладовку, чтобы не пылился?
— Хватит драматизировать! — поморщился он. — Это просто выход из ситуации. Временный.
— Выход? — она горько усмехнулась. — Максим, это НАШ дом. Тот, в который мы вместе выбирали обои. Тот, в котором планируется наш ребенок… — голос ее дрогнул, но она взяла себя в руки. — Почему уезжаю я? Почему не она? Или не ты с ней в гостиницу?
— Я не могу выгнать собственную мать! — его голос наконец сорвался, в нем зазвенели нотки паники. — Она приезжает раз в год!
— А я что, молодая и обязана скакать по указке? Ты слышишь, что говоришь?!
Маргарита, подслушивавшая у двери, не выдержала и величественно вошла в гостиную.
— Максим прав, детка. Что тут такого? Поедешь в деревню, воздух свежий. Маме твоей, наверное, помощь по хозяйству нужна. А мы тут с сыном… отдохнем по-человечески. — Она произнесла это с такой сладкой ядовитостью, что Елену передернуло.
Она посмотрела на свекровь, словно видя ее впервые. Потом перевела взгляд на мужа.
— Маргарита Степановна, свой семейный рай вы можете устраивать где и когда угодно. Но вы не имеете права указывать мне в моем доме. И ты, Максим, не имеешь права этого у меня просить.
— Я не указываю, я прошу! — уперся он, уже чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Ради мира в семье!
— Какой семьи? — ее голос сорвался, и в нем послышались слезы, которые она так яростно сдерживала. — Ты только что очень четко нарисовал ее портрет. Это ты и твоя мама. А я так… временный жилец. Которого можно попросить освободить комнату.
Она развернулась и ушла в спальню, закрыв дверь без звука. Этот тихий щелчок прозвучал для Максима громче любого хлопка.
Ночь была долгой и беспокойной. Максим ворочался на диване, вглядываясь в узоры на потолке. Елена не спала, глядя в ту же темноту. Она прокручивала в голове их семь лет вместе. Вспоминала, как он отмалчивался, когда мама критиковала ее карьеру. Как переводил тему, когда таронила ее вкус в одежде. Как говорил: «Она же старенькая, просто улыбнись и кивни». Она все эти годы улыбалась и кивала. «Ради мира в семье». И вот этот «мир» привел к тому, что ее, хозяйку, попросили на выход.
Утром она собралась первой. Максим, мрачный и помятый, сидел на кухне с кружкой кофе.
— Лена, послушай… — начал он.
— Все уже сказано, — она подняла ладонь, останавливая его. Жест был спокойным и окончательным.
— Ты куда?
— К маме. Как ты и хотел. — Она произнесла это так просто, что у него на мгновение блеснула надежда: все наладится, это просто ее обида.
— Я ценю это, спасибо, — он попытался улыбнуться.
— Ты ничего не ценишь, Максим, — тихо сказала она, надевая пальто. — Абсолютно ничего.
Она взяла сумку и пакет с обувью. Максим смотрел на этот пакет, и в его мозгу что-то щелкнуло. Слишком много вещей для поездки на неделю. Слишком.
— Лена… а это зачем? — он ткнул пальцем в сторону пакета.
— На всякий случай, — ответила она, не глядя на него.
Когда она выкатила сумку в прихожую, по спине Максима пробежал холодок. Он вскочил и пошел за ней.
— Когда ты вернешься? Через месяц? — в его голосе впервые прозвучал неподдельный страх.
— Не знаю, — она открыла дверь. В квартиру ворвался влажный запах осени. — Позвоню.
Она не оглянулась. Дверь закрылась с тихим щелчком. Максим остался стоять в пустой прихожей, слушая, как затихает звук ее шагов на лестнице.
Маргарита Степановна, разбуженная шумом, вышла из комнаты.
— Что, уехала? — в ее голосе звучало удовлетворение. — Ну, слава богу, дошло наконец. Давай-ка праздничный ужин устроим! Сходи на рынок, купи свежей рыбки… Максим? Сынок, ты чего такой кислый?
Вечером он пытался дозвониться. «Абонент временно недоступен». Он написал СМС: «Все хорошо? Доехала?». Ответа не было.
Весь следующий день Маргарита Степановна методично вбивала ему в голову: «Она тебе не пара, найди себе девушку попроще, из наших, а не эту нервную мямлю».
— Хватит! — вдруг рявкнул он, впервые в жизни повысив на мать голос. — Елена — моя жена! И я запрещаю тебе о ней так говорить!
Воцарилась гробовая тишина. Мать смотрела на него, как на незнакомца.
В тот же вечер телефон Елены наконец-то был включен.
— Лен, привет, — он выдохнул. — Как ты?
— Нормально, — ее голос был ровным и безжизненным, как гладь озера в пасмурный день.
— Я… я по тебе соскучился. Когда вернешься?
— Я не вернусь, Максим.
Сердце упало куда-то в пустоту.
— Что… что ты имеешь в виду? — он сжал телефон так, что треснул корпус.
— Имею в виду то, что сказала. Я не вернусь в дом, из которого меня попросили уйти. Я подала на развод.
У него перехватило дыхание. Мир рухнул.
— Лена, это же… это была ошибка! Я все понял! Мама уедет, и мы…
— Какая разница? — перебила она. Его слова казались ей такими мелкими и незначительными. — Суть не в ней, Максим. Суть в тебе. В твоем выборе. Ты сделал его не в мою пользу. И не в первый раз. Просто этот был самым откровенным. Я не хочу всю жизнь быть человеком второго сорта в собственном доме. Тенью. Временным жильцом.
— Но я же люблю тебя! — выкрикнул он, и это прозвучало жалко и фальшиво, как плохо выученная роль.
— Любви мало, Максим. Нужно еще уважение. И чувство дома. Ты отнял и то, и другое одним своим «попрошу уехать». Прощай.
Тишина в трубке стала абсолютной. Максим сидел с телефоном в руке, глядя в стену, на их общую фотографию. Он вдруг с абсолютной, леденящей душу ясностью понял: он только что собственными руками разобрал свой дом по кирпичику. И собирать обратно уже было нечего.