«Изображение больших каникул». Да-да, вы не ослышались. Именно так французский военнопленный Франсис Амбриер назвал свой фотоальбом о пяти годах, проведенных в немецком лагере во время Второй мировой.
Фотограф Жан Альбер Фортье, который сидел с ним в том же Шталаг XII-D в немецком Трире, тайно воровал пленку и снимал лагерную жизнь. В 1949 году они выпустили книгу на восемь глав: «Жизнь в бараках», «Профессии лагеря», «Бог среди пленных», «Развлечения: спорт, музыка и театр».
Театр в лагере для военнопленных. Звучит как издевка?
Впрочем, для большинства западных военнопленных германские лагеря действительно оказались чем-то вроде затянувшихся каникул. Безопасных. Скучных. С теннисными кортами, прогулками в парке за колючей проволокой и шкафчиками, набитыми едой.
Плитки шоколада от Красного Креста лежали без дела, потому что съесть их просто не успевали. Смертность среди британских и американских пленных составляла 3,6 процента. Для мировой войны это смехотворно мало.
А потом осенью 1942 года в лагерь стали привозить советских военнопленных. И западные пленные увидели нечто такое, что потрясло даже их, врагов Германии, самих узников.
Французский военнопленный Поль Розен позже дал показания на Нюрнбергском трибунале об увиденном. Причем его свидетельства настолько поразили судей, что вошли в протоколы как одно из ключевых доказательств преступлений нацизма.
Когда Гаагская конвенция работает (но не для всех)
Немцы умели быть педантичными. Особенно когда дело касалось международного права. Гаагская конвенция 1907 года, Женевская 1929-го — всё соблюдалось до последней запятой.
Правда, только для определенного сорта людей.
Западным военнопленным в германских лагерях жилось, надо сказать, неплохо. Питание, одежда, кров были не хуже, чем у немецких солдат. Офицеры вообще были освобождены от работы и могли гулять за пределами лагеря. Правда, в сопровождении охраны и при одном условии. Нужно было дать «честное слово офицера», что не сбежишь.
Под угрозой смертной казни, конечно, но всё же.
К слову, в той же Первой мировой будущий маршал СССР Михаил Тухачевский и будущий президент Франции Шарль де Голль вместе сидели в форте IX в Ингольштадте. Товарищи по несчастью.
Тухачевский, впрочем, это «честное слово» обходил хитростью. Перед очередным побегом он оставил начальнику лагеря записку, что подпись на обязательстве не убегать была поддельной, будто он с французским капитаном просто обменялись подписями на бумагах. Формально слова не нарушил. Дворянская честь превыше всего.
Почта в лагерях работала без сбоев. Красный Крест присылал посылки регулярно.
Но вот что действительно поражает. Командование вермахта создавало для западных офицеров условия, которые трудно назвать тюремными.
Корты для игры в теннис. Зоны отдыха с газонами и дорожками, пусть и огороженные колючкой. Спортивные площадки. А для пленных британцев с потерей зрения организовывали специальные образовательные программы за государственный счет. Всё строго по букве закона. Чтобы Берлин мог с чистой совестью заявить, мол, мы выполняем все международные обязательства по обращению с военнопленными.
Статистика подтверждает эту идиллическую картину. В Первую мировую смертность западных пленных в кайзеровской Германии составляла 3,5 процента. Русских — 5,4 процента. Разница, конечно, есть, но не катастрофическая. Система работала относительно гуманно даже для «недружественных» пленных.
Во Вторую мировую для западных пленных практически ничего не изменилось. Всё те же 3,6 процента смертности. Даже чуть выросла на жалкие 0,1 процента за двадцать лет.
Тем не менее, многие французы, британцы и американцы действительно воспринимали плен как вынужденный, но относительно безопасный отпуск от войны.
Франсис Амбриер не соврал, назвав это «большими каникулами». Для него и его товарищей плен оказался куда менее опасным, чем окопы Западного фронта.
Впрочем, в этих же лагерях были и другие заключенные. Тех немцы считали не совсем людьми.
Свидетельство, которое потрясло Нюрнбергский трибунал
Воскресенье. Осень 1942 года. Концентрационный лагерь где-то в Германии. Французские военнопленные наблюдают, как к их лагерю подходит колонна.
Поль Розен, французский военнопленный, который позже дал показания на Нюрнбергском трибунале, вспоминал об этом дне так:
— Прошу трибунал позволить мне описать то, что довелось увидеть нам, французам, осенью и зимой 1942 года в германском лагере. Когда туда стали прибывать первые партии русских пленных. То, что мы увидели в то воскресенье, казалось невероятным. Я не могу говорить об этих несчастных, не получив разрешения суда воспроизвести эту страшную картину.
Розен был узником. Сам годами сидел за колючей проволокой. Видел голод, болезни. Но то, что он увидел в то воскресенье, казалось ему «неправдоподобным». Даже спустя годы, в зале суда над военными преступниками, он просил разрешения рассказать об этом.
Советские пленные шли колонной по пять человек в ряд. Держались за руки. Не из солидарности, а просто никто из них не мог идти самостоятельно. Каждый нуждался в поддержке.
«Они были очень похожи на бродячие скелеты», — показывал Розен на трибунале.
Французы видели фотографии концлагерей после освобождения. Но это было потом, в 1945-м. А Розен видел то же самое уже в 1941 году.
«Их лица были даже не желтыми, а зелеными», — продолжал он.
У советских пленных не было сил двигаться. Они падали на ходу целыми рядами. Конвойные били их прикладами винтовок. Заставляли подниматься и идти дальше.
«При виде всего этого французы начали кричать», — свидетельствовал Розен.
Военнопленные, то есть сами узники, враги Германии, закричали от страха, увидев, как обращаются с другими пленными в том же самом лагере. Люди, которые годами живут за колючей проволокой, которых охраняют автоматчики, которые знают, что такое лагерь, вдруг не выдержали увиденного.
Немцы быстро решили проблему. Просто заставили французов вернуться в бараки. Чтобы больше не смотрели.
В лагере распространился тиф. Из 10 тысяч советских пленных, прибывших в ноябре 1942 года, к началу февраля осталось 2500 человек. За три месяца не выжило 75 процентов.
Розен свидетельствовал, что умирающих вместе с умершими складывали в общие захоронения. Их собирали между бараками и увозили в тележках. Первые дни французы еще видели это. Но потом немецкий комендант распорядился прикрывать тележки брезентом, ему было неприятно смотреть, как французские солдаты отдают последние почести своим павшим товарищам по несчастью.
Тем не менее, подобные условия существовали не только там.
Другой свидетель Нюрнбергского процесса, испанец Франсуа Буа, содержавшийся в Маутхаузене, давал показания о схожих событиях. Когда осенью 1941 года туда доставили семь тысяч советских военнопленных, к весне следующего года их осталось всего тридцать. Даже короткий переход от железнодорожной станции до лагеря, а это всего четыре километра, привел к гибели двух десятков человек, настолько они были истощены.
Показательно, что заключенные самых страшных нацистских лагерей — Освенцима, Дахау, Бухенвальда — люди, которые сами переживали невыносимые мучения, были напуганы тем, в каком состоянии прибывали советские военнопленные.
По данным исследователей, в первой половине 1942 года в Освенциме уровень гибели среди советских военнопленных превышал показатели смертности других групп заключенных.
Систему уничтожения немцы выстроили педантично и методично. Советских пленных практически не кормили. Не лечили. Не давали одежды. Заставляли работать до полного истощения. А тех, кто не мог работать, просто оставляли без помощи.
«Система истребления», — назвал это Франсуа Буа в своих показаниях. Не метафора. Буквальное описание политики.
Прогресс по-немецки: от 5% до 57% за двадцать лет
Какой гигантский скачок совершила Германия между двумя мировыми войнами.
Первая мировая, 1914-1918. Смертность западных пленных в кайзеровской Германии — 3,5 процента. Русских — 5,4 процента. Разница есть, но не чудовищная. Система относительно работала.
Вторая мировая, 1939-1945. Смертность западных пленных в нацистской Германии — 3,6 процента. Практически не изменилась. Даже выросла на жалкие 0,1 процента. А вот смертность советских военнопленных — 57,8 процента.
За двадцать лет разница выросла более чем в десять раз. С 5,4 до 57,8 процента. Из 5,7 миллиона советских солдат, попавших в плен, не вернулось домой 3,3 миллиона человек. Три миллиона триста тысяч.
Стремительный прогресс, не правда ли?
Немецкий историк Кристиан Штрайт в 1978 году опубликовал книгу «Keine Kameraden» — «Не товарищи». Это было первое крупное исследование судьбы советских военнопленных.
Книга вызвала сенсацию в Германии, многие не верили в такие цифры. Сейчас работа Штрайта считается «золотым стандартом» в исследованиях по теме. Он доказал, что это было не просто плохое обращение. Это была осознанная политика, основанная на расовой идеологии.
Теннисные корты для одних. Голод для других.
3,6 процента против 57,8 процента.
Шоколад от Красного Креста против систематического отказа в помощи.
Гаагская конвенция против политики уничтожения.
Когда Поль Розен давал показания на Нюрнбергском трибунале, он сказал, что даже там, в зале суда над военными преступниками, ему трудно рассказывать об увиденном. Потому что это казалось «неправдоподобным». Даже спустя годы.
Некоторые преступления не имеют оправданий. И не нуждаются в сравнениях.
Можно сколько угодно рассуждать о том, что «все были виноваты» и «по обе стороны творилось непонятно что».
Но когда разница в смертности военнопленных составляет 3,6 процента против 57,8, когда одним строят теннисные корты, а других методично уничтожают по признаку национальности — это уже не война.
Это преступление против человечности, которое и было доказано на Нюрнбергском трибунале и вошло в историю как один из самых страшных примеров геноцида XX века.