— Мама звонила сегодня. Спрашивала, как у нас дела, — Маша произнесла это нарочито бодрым тоном, который совершенно не вязался с тем, как она методично размазывала вилкой картофельное пюре по тарелке, превращая его в бледную, неаппетитную кашицу.
Кирилл не ответил. Он молча разрезал свой кусок мяса. Нож двигался ровно и уверенно, с лёгким скрипом рассекая волокна. Он отрезал небольшой, идеальный по форме кубик, отправил его в рот и начал неторопливо жевать, глядя не на жену, а куда-то сквозь неё, на белую стену кухни. Он знал, что это только прелюдия. За восемь лет он выучил все её интонации. Эта «бодрая» означала, что сейчас на его голову выльется что-то крайне неприятное, но завёрнутое в обёртку «заботы и благих намерений».
— Она беспокоится, — продолжила Маша, так и не дождавшись ответа. Она наконец оставила в покое пюре и принялась комкать в пальцах бумажную салфетку. — Говорит, что мы уже немолодые. Что пора бы и о серьёзных вещах подумать. Год, Кирилл. Она сказала, что даёт нам год.
Он сделал ещё один размеренный надрез на мясе. Положил нож. Взял вилку и подцепил отрезанный кусок. Он делал всё это с такой демонстративной, ледяной педантичностью, что воздух на кухне, казалось, начал густеть и остывать. Маша не выдержала.
— Ну что ты молчишь? Мама просто хочет внуков, это же нормально.
Кирилл дожевал. Проглотил. Аккуратно промокнул губы салфеткой — не скомканной, как у неё, а аккуратно сложенной. И только после этого медленно поднял на неё глаза. Его взгляд был абсолютно спокойным, трезвым и оттого пугающим.
— Нормально? — переспросил он тихо, без малейшего нажима. — Она ставит нам ультиматум, как скоту на ферме: не будет приплода — пойдёте на улицу. А ты мне это передаёшь, как прогноз погоды на завтра. Тебя саму это устраивает?
Маша вздрогнула от его слов, от этой грубой, неприкрытой формулировки. Она тут же сжалась, готовясь к обороне.
— Кирилл, не начинай! Она же нам помогает. Эта квартира… Ты забыл, сколько она стоит?
— Она не помогает, Маша, — его голос оставался таким же ровным, но в нём появилась твёрдость металла. — Она купила нас. И теперь требует выполнения контракта. Этот ужин — отчётное собрание, а ты — её менеджер, который доносит до меня новые производственные задачи. Так вот. Передай своей маме, что её инкубатор съезжает.
Он отодвинул от себя тарелку с недоеденным ужином. Движение было резким, но не истеричным. Это было движение человека, принявшего окончательное решение.
— А ты можешь оставаться. Тебе тут, видимо, всё нравится. Можешь начинать искать нового производителя. Более сговорчивого.
Он не стал дожидаться её ответа. Просто встал из-за стола, обошёл его и, не взглянув на жену, вышел из кухни. Его шаги по коридору были ровными и тихими, без злости и спешки. Маша осталась сидеть одна, глядя на его недоеденный ужин. Холодный кусок мяса, застывающий жир, аккуратно положенные рядом нож и вилка. Эта картина была до ужаса обыденной и оттого совершенно нереальной. Словно он просто вышел покурить и сейчас вернётся. Но она знала, что не вернётся. Что-то внутри неё, какая-то древняя женская интуиция, закричала беззвучно: это не угроза, не спектакль. Это приговор.
Она вскочила и бросилась за ним. Спальня встретила её ярким верхним светом. Кирилл уже подтащил к шкафу-купе небольшой табурет и теперь, стоя на нём, тянулся к верхней полке, к антресоли, где они хранили старые вещи. Мгновение — и он с усилием вытащил оттуда большую, пыльную дорожную сумку из плотной тёмной ткани. Сумку, с которой они когда-то вместе ездили на море.
— Кирилл, что ты делаешь? Прекрати, — её голос прозвучал слабо, потерявшись в пространстве комнаты.
Он спрыгнул с табурета. Пыль, потревоженная его движениями, медленно оседала в луче света. Он бросил сумку на их общую кровать — она приземлилась с глухим, тяжёлым звуком — и расстегнул молнию. Затем открыл дверцу шкафа, свою половину, и начал методично снимать с вешалок рубашки. Одну за другой. Аккуратно складывал их пополам и укладывал в сумку.
— Ты сошёл с ума? Из-за одного разговора устраивать такое? — Маша подошла ближе, встала у края кровати, не решаясь прикоснуться ни к нему, ни к вещам.
— Это не один разговор, Маша, — ответил он, не поворачиваясь. Его движения были выверенными, почти механическими. — Это последний разговор. Финальный. Точка, после которой уже ничего не обсуждается.
Он выдвинул ящик комода и начал доставать футболки, сворачивая их в плотные валики.
— Куда ты пойдёшь? Ночь на дворе! — в её голосе прорезались отчаянные, почти плачущие нотки. Это был её главный аргумент, её последний рубеж обороны — бытовая беспомощность.
Кирилл остановился на секунду, держа в руках стопку тёмных носков. Он повернул к ней голову, и в его глазах она увидела холодное, спокойное презрение.
— Найду куда. Не переживай, на скамейке в парке ночевать не останусь. Я, в отличие от некоторых, не разучился решать свои проблемы самостоятельно.
Он бросил носки в сумку и направился в ванную. Она услышала, как он открыл шкафчик и начал сгребать оттуда свои вещи: бритву, зубную щётку, дезодорант. Звук упавшей на кафель пластиковой бутылки с шампунем прозвучал как пощёчина. Он не просто собирал вещи. Он стирал себя из этой квартиры, из этой жизни, методично и безжалостно.
Маша смотрела на раскрытую сумку, на ровные стопки его одежды. Это было похоже на подготовку к долгой командировке, из которой не возвращаются. В этом спокойствии, в этой упорядоченности была вся суть его решения. Он не психовал. Он не злился. Он просто вычёркивал их брак из своей биографии, как неудачную главу.
— Ты всё рушишь! — выкрикнула она, когда он вернулся в комнату с несессером в руках. — Всё, что мы строили! Нашу жизнь!
Он остановился напротив неё. В его руках был синий несессер, на кровати лежала полупустая сумка, а между ними зияла пропасть.
— Нашу жизнь? — он усмехнулся, но смех получился беззвучным, одними уголками губ. — Или ваш с мамой бизнес-проект, в котором я оказался нерентабельным активом?
Эта фраза — «нерентабельный актив» — повисла в воздухе спальни, холодная и острая, как осколок стекла. Она ударила Машу по лицу куда сильнее, чем любая пощёчина. Это была её собственная мысль, её подсознательный страх, который она гнала от себя годами, а теперь Кирилл вытащил его на свет и озвучил. В этот момент она поняла, что все её уговоры, все апелляции к их прошлому, к их «любви» — бесполезны. Он видел суть. Он видел сделку, которую она заключила за его спиной. И он разрывал контракт.
В панике, в последнем отчаянном порыве, она сделала то, что делала всегда, когда ситуация выходила из-под контроля. Она достала из кармана халата телефон и быстро, дрожащими пальцами, набрала короткое сообщение: «Мама, приезжай. Срочно. Он уходит». Она не звонила. Звонок можно было бы счесть за крик о помощи. Сообщение было вызовом подкрепления. Вызовом настоящей хозяйки положения.
Кирилл видел это. Он не пытался отобрать телефон, не стал ничего говорить. Он просто смотрел на неё с брезгливым сожалением, как смотрят на человека, добровольно надевающего на себя ошейник. Он молча вернулся к своему занятию, застёгивая боковой карман сумки. Он знал, что сейчас начнётся главный акт этого спектакля. И он был к нему готов.
Не прошло и двадцати минут, как в замке входной двери дважды провернулся ключ. Не звонок, не стук. Именно звук собственного ключа, который входил в скважину уверенно, по-хозяйски. Тамара Павловна никогда не считала себя гостьей в этой квартире.
Она вошла в спальню без спешки, сняв в прихожей только лёгкий плащ. На ней был строгий брючный костюм, идеально уложенные волосы, на лице — маска вежливого, чуть удивлённого участия. Она окинула взглядом комнату: растерянная дочь у кровати, зять, замерший с парой ботинок в руках, и раскрытая дорожная сумка. Её взгляд не выразил ни тревоги, ни гнева. Только холодную, оценивающую заинтересованность, с какой смотрят на внезапно возникшую бытовую неисправность.
— Машенька, что здесь происходит? — её голос был спокойным и ровным, в нём не было и тени паники. Она обращалась исключительно к дочери, демонстративно игнорируя присутствие Кирилла. — Кирилл куда-то уезжает? У тебя такой вид, будто случилось нечто ужасное.
— Мама, он… он всё неправильно понял, — залепетала Маша, инстинктивно делая шаг к матери, ища защиты. — Твои слова про… про ребёнка…
Тамара Павловна мягко остановила её жестом.
— Погоди, милая. Я хочу услышать это от Кирилла. — Она наконец повернула голову в его сторону. — Кирилл, объясни мне, взрослому человеку. Что за детские обиды? Что я такого сказала, что ты решил устроить это представление с переездом?
Кирилл медленно выпрямился. Он поставил ботинки на пол рядом с сумкой. Он смотрел прямо на тёщу, и в его взгляде не было ни страха, ни почтения. Только усталость и твёрдая решимость.
— Тамара Павловна, я не устраиваю представлений. Я ухожу.
— Уходишь? — она чуть приподняла бровь. — Куда, позволь спросить? На съёмную комнату? Возвращаешься к своим родителям в их двухкомнатную хрущёвку? Это ведь очень по-мужски — бросить жену и уйти в никуда из-за того, что тебя попросили подумать о будущем своей семьи.
Её слова были точными, выверенными уколами, нацеленными в самые больные точки: его доход, его происхождение, его мужскую состоятельность. Но Кирилл не поддался. Он сделал шаг вперёд, оказавшись между женой и тёщей. Он смотрел на Машу, но говорил так, чтобы слышали обе.
— То что твоя мать подарила нам эту квартиру, не значит, что она теперь будет диктовать нам условия, как тут жить и как нам строить свою семью! Или она перестаёт этим заниматься, или мы просто разводимся, потому что я не собираюсь быть её рабом из-за квартиры!
Он произнёс это. Громко, отчётливо, вбивая каждое слово в плотную тишину комнаты. Это был прямой вызов. Объявление войны. Маска вежливого участия сползла с лица Тамары Павловны. На её губах появилась холодная, злая усмешка. Она приняла бой.
Усмешка Тамары Павловны была медленной и хищной. Она не повысила голоса. Наоборот, её тон стал тише, доверительнее, словно она делилась с Кириллом какой-то постыдной тайной, известной им обоим.
— Рабом? — она смаковала это слово. — Милый мой, рабам дают кров и пищу за их работу. А ты? Какую работу ты выполняешь? Твой скромный оклад менеджера среднего звена едва покрывает расходы на бензин и продукты. Ты живёшь в квартире, за которую не заплатил ни копейки. Ты ешь еду, купленную на деньги, которые я даю Маше. Ты спишь на кровати, которую выбрала и оплатила я. Так что не льсти себе. Ты не раб. Ты — мой благотворительный проект. Не самый удачный, как выясняется.
Она сделала несколько шагов по комнате, проведя рукой по гладкой поверхности комода. Жест собственника, проверяющего своё имущество. Каждый её шаг, каждое слово были рассчитаны, чтобы содрать с него остатки достоинства.
— Я дала вам ста́рт, которого у тебя никогда бы не было. Я хотела, чтобы у моей дочери была нормальная семья. Не такая, как у твоих родителей, которые всю жизнь ютятся в своей панельке и считают поездку на дачу главным событием года. Я хотела внуков. Здоровых, обеспеченных детей, у которых будет всё. Это была простая, понятная сделка. Я вам — комфортную жизнь. Вы мне — продолжение рода. Но ты, оказывается, решил, что можешь получить всё и не дать ничего взамен. У тебя слишком высокая самооценка для человека с твоими стартовыми возможностями.
Она говорила это не Кириллу. Она говорила это Маше, которая стояла, вжав голову в плечи, и смотрела в пол. Это был показательный процесс, публичная порка, устроенная для того, чтобы дочь увидела, какой никчёмный и неблагодарный экземпляр она пытается защитить.
— Машенька, ты слышишь этот бред? — Тамара Павловна повернулась к дочери. — Он обвиняет нас в том, что мы хотим для него же лучшей жизни. Он готов променять вот это всё, — она обвела рукой комнату, — на свою гордость. Пустую, ничем не подкреплённую гордость нищего.
В этот момент Кирилл перестал смотреть на тёщу. Он полностью проигнорировал её, словно она была пустым местом, назойливым шумом. Его взгляд, тяжёлый и прямой, остановился на жене. Он ничего не говорил. Он просто смотрел на неё. В его глазах не было ни мольбы, ни гнева, ни вопроса. В них была пустота ожидания. Он давал ей последний шанс. Шанс поднять голову, посмотреть ему в глаза и сказать хоть что-то. Сказать: «Мама, перестань». Сказать: «Кирилл, не слушай её». Сказать хоть одно слово в его защиту. В их защиту.
Маша чувствовала этот взгляд каждой клеткой кожи. Он прожигал её насквозь. Она хотела поднять голову, но шея словно окаменела. Она хотела открыть рот, но язык прилип к нёбу. Она стояла неподвижно, глядя на узор паркета под ногами, и молчала. Её молчание было громче любого крика. Это был её выбор. Окончательный и бесповоротный.
Кирилл смотрел на неё ещё несколько секунд. Затем медленно кивнул сам себе, словно подтверждая какой-то внутренний диагноз. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он спокойно, без единого лишнего движения, наклонился, убрал в сумку ботинки, которые всё это время держал в руке, и застегнул молнию. Звук движущегося замка прорезал тишину, как скальпель.
Он поднял сумку. В другой руке у него уже были ключи от машины. Он не посмотрел ни на одну из них. Его взгляд был направлен в коридор, к выходу. Он прошёл мимо жены, не коснувшись её, мимо тёщи, которая смотрела на него с торжествующей улыбкой победительницы.
У самой двери он остановился, но не обернулся.
— Живите, — сказал он тихо в пустоту коридора. — Вы это заслужили.
Щёлкнул замок. Входная дверь открылась и закрылась. Без хлопка. Просто глухой, окончательный стук.
Тамара Павловна победно выдохнула. Она подошла к дочери и обняла её за плечи.
— Ну вот и всё, милая. Не переживай. Мусор сам себя вынес.
Маша не ответила. Она продолжала стоять посреди их идеальной спальни, в их идеальной квартире, и смотрела на то место, где только что стоял её муж. Впервые за много лет она осталась в полном, оглушительном одиночестве рядом со своей матерью. Они победили. И проиграли абсолютно всё…