— Ты только скажи, что это шутка, мам, — Марина смотрела на мать почти с мольбой, сжимая в руке холодную чашку с давно остывшим чаем. — Неудачная шутка.
Нина Петровна сидела напротив, прямая, как аршин проглотила, и только плотно сжатые губы выдавали ее напряжение. Она избегала смотреть дочери в глаза, ее взгляд был устремлен куда-то в сторону окна, на потемневший от вечерней сырости двор.
— Какие уж тут шутки, Мариша. Обстоятельства так сложились. Продавать надо.
Игорь, муж Марины, до этого молчаливо наблюдавший за сценой, шумно отодвинул стул. Он был мужчиной крупным, основательным, и любое его движение казалось преувеличенно громким в маленькой кухне тещи.
— Какие еще обстоятельства? — его голос, обычно спокойный бас, сейчас звенел от сдерживаемого гнева. — Нина Петровна, мы же договаривались. Вы сами сказали: «Ребята, дача все равно пустует, берите, обустраивайтесь, потом на вас перепишу». Это ваши слова? Ваши.
Нина Петровна наконец повернула голову. Ее лицо, обычно мягкое, сейчас казалось высеченным из камня.
— Говорила. И что с того? Жизнь меняется.
— То с того, что мы туда вложили столько, что можно было первоначальный взнос на однушку внести! — взорвался Игорь. — Я все лето там пахал, как проклятый! Крышу перекрыл, полы новые постелил, утеплил веранду. Мы с Маринкой каждую копейку откладывали. Вы нам обещали дачу отдать, мы тут ремонт сделали, а теперь нас выгоняете, чтоб ее продать?
Его вопрос, прозвучавший как обвинение, повис в воздухе. Марина вздрогнула и поставила чашку на стол. Звук фарфора о клеенку прозвучал как выстрел. Она знала своего мужа: Игорь был человеком дела, а не слова. Если он говорил, что «пахал», значит, так оно и было. Он, инженер-строитель по профессии, подошел к ремонту дачи с основательностью и скрупулезностью, с которой проектировал промышленные объекты. Дача, старый, покосившийся домик с заросшим бурьяном участком, за год превратилась в уютное гнездо, в которое они вложили не только деньги, но и все свои мечты о загородном отдыхе.
— Игорь, успокойся, — тихо сказала Марина, положив руку ему на плечо. Но он ее не слушал.
— Нет, ты погоди, — он смотрел прямо на тещу. — Я хочу понять логику. Вот просто по-человечески. Вы видите, что мы там все обустроили для себя, для внука вашего. Гришка уже всем в садике рассказал, что у него теперь дача есть с гамаком. И вы после этого приходите и говорите: «Все, ребята, лавочка закрыта, я продаю». Это как называется?
Нина Петровна поджала губы еще сильнее.
— Есть вещи, которые тебе, Игорь, понимать не обязательно. Это наше семейное дело.
— Ах, семейное? — усмехнулся он. — То есть, когда я там горбатился, я был частью семьи, а как дело дошло до дела, так я уже посторонний? Марина, — он повернулся к жене, — скажи хоть ты что-нибудь! Это же немыслимо!
Марина чувствовала, как внутри у нее все холодеет. Дело было не только в даче. Дело было в предательстве. Она помнила тот весенний день год назад. Мать, приехав к ним в гости, сама завела этот разговор.
— Совсем дача наша загибается, — вздыхала она, помешивая ложечкой сахар в чае. — Отец бы увидел, что с ней стало, в гробу бы перевернулся. А у меня ни сил, ни здоровья уже нет туда ездить. Забирайте вы ее, что ли. Все равно вам останется. Приведете в порядок, будете с Гришкой на лето выезжать.
Они с Игорем тогда переглянулись. Это было предложение, от которого невозможно отказаться. Своей квартиры у них не было, жили на съеме, и мысль о собственном уголке, пусть и загородном, кружила голову.
— Мам, ты серьезно? — недоверчиво спросила Марина.
— А что мне, шутки шутить? — отмахнулась Нина Петровна. — Все равно Свете она без надобности, у них там своих проблем полон рот, да и Пашка ее безрукий, гвоздя вбить не может. А вы люди основательные. Делайте, что хотите.
И они начали делать. Игорь нашел бригаду кровельщиков по знакомству, сам контролировал каждый шаг. Потом взялся за внутреннюю отделку. Они с Мариной по выходным ездили по строительным рынкам, выбирали вагонку, краску, утеплитель. Она сама шила шторы, красила старые стулья, превращая их в предмет дизайнерского искусства. Они работали с упоением, с радостью, чувствуя, как на их глазах рухлядь превращается в дом. В их дом.
И теперь этот дом у них отбирали.
— Мама, объясни, — голос Марины дрогнул. — Что случилось? Деньги нужны? Мы поможем. Сколько нужно?
Нина Петровна покачала головой.
— Дело не в деньгах. То есть, и в них тоже, но… Это для Светы.
Игорь замер. Марина почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок. Света. Ее младшая сестра. Вечный источник материнской тревоги и головной боли.
— А что со Светой? — напряженно спросила Марина.
— У них все плохо, — глухо ответила Нина Петровна. — Пашка ее опять работу потерял, сидит дома, в потолок плюет. Кредитов набрали, теперь коллекторы названивают. Живут в этой своей конуре впятером, у детей даже комнат своих нет. Старшая, Катька, уже девочка взрослая, а спит в одной комнате с младшими. Это не жизнь.
— И при чем тут наша дача? — Игорь уже не кричал, он говорил тихо, и от этого его слова звучали еще более весомо.
— Я решила продать дачу и квартиру свою, — выпалила Нина Петровна. — Куплю Свете трехкомнатную, а себе — маленькую студию где-нибудь на окраине. Мне много не надо.
В кухне воцарилась тишина. Марина смотрела на мать, и ей казалось, что она видит ее впервые. Эта решительная, чужая женщина не имела ничего общего с ее мягкой, немного ворчливой мамой.
— Ты продашь свою квартиру? — прошептала Марина. — Квартиру, в которой ты всю жизнь прожила? Где… где папа умер?
— А что мне на стены эти молиться? — резко ответила Нина Петровна. — Дочери родной плохо, а я буду за стены держаться? Света — моя боль. Ей всегда было труднее, чем тебе. Ты у нас умница, всего сама добилась. А она… непутевая. Ей помогать надо.
— Помогать, отбирая у нас? — не выдержала Марина. — Мам, ты хоть понимаешь, что ты говоришь? Ты обесцениваешь все, что мы сделали! Все, что Игорь сделал! Ты просто берешь и перечеркиваешь год нашей жизни, наши планы, наши мечты! Ради чего? Ради того, чтобы Пашка Светкин и дальше на диване лежал, зная, что теща все проблемы решит?
— Не смей так говорить о сестре! — прикрикнула Нина Петровна. — Ты сытая, у тебя муж работящий, квартира съемная, но хорошая. Ты не знаешь, что такое, когда есть нечего!
— Зато я знаю, что такое работать с утра до ночи, чтобы эту квартиру оплачивать! — парировала Марина, чувствуя, как слезы обиды подступают к горлу. — И Игорь знает! Мы не просили у тебя ничего, кроме того, что ты сама предложила! А теперь оказывается, что мы должны расплачиваться за то, что у Светы муж — лентяй!
Игорь молча встал и направился к выходу из кухни.
— Пойдем, Марин. Разговор окончен. Здесь говорить не с кем и не о чем.
Он уже стоял в коридоре, натягивая куртку, когда Марина, бросив на мать последний, полный отчаяния взгляд, вышла за ним.
— Что будем делать? — спросила она, когда они спустились во двор и сели в машину. Ночной воздух был холодным и отрезвляющим.
Игорь завел мотор, но не тронулся с места. Он смотрел прямо перед собой, на освещенные окна чужих квартир.
— А что тут сделаешь? Документы на нее. Она собственник. Может делать, что хочет.
— Но она же обещала! — в голосе Марины звучало отчаяние. — Были свидетели! Тетя Валя, соседка, все слышала.
— И что? — горько усмехнулся Игорь. — Пойдем в суд и скажем: «Она нам обещала»? Нас там на смех поднимут. Единственное, что можно попробовать — взыскать деньги за ремонт. Как неосновательное обогащение. Чеки у меня почти все есть.
Марина представила себе эту картину: суд, она и Игорь против ее собственной матери. Обвинения, доказывание, что вот эта банка краски стоила столько-то, а мешок цемента — столько-то. От этой мысли ей стало дурно.
— Нет, — покачала она головой. — Я не могу судиться с матерью.
— А она с нами может так поступать? — жестко спросил Игорь. — Марин, я понимаю, она твоя мать. Но она сейчас поступила… подло. Она использовала нас. Использовала мой труд, наши деньги, чтобы решить проблемы своей любимицы. А на нас ей плевать. На тебя, на Гришку.
Он был прав. Марина чувствовала это каждой клеточкой. Ей было больно не столько за дачу, сколько за это осознание. Осознание того, что в системе материнских ценностей она, ее успешная, самостоятельная дочь, всегда будет на втором месте после непутевой, но такой «несчастной» Светы. Всю жизнь так было. Свете — лучшие куски, новые платья, потому что «ей нужнее, ее мальчики не любят». Марине — то, что осталось, потому что «ты и так красивая, тебе все идет». Марина сама поступила в институт, сама нашла работу. Света кое-как окончила колледж, и мать через знакомых пристроила ее на «непыльную» работу в какой-то конторе, откуда она благополучно ушла в декрет и больше не возвращалась.
На следующий день Марина позвонила сестре.
— Света, привет. Это правда, что мама продает дачу и квартиру, чтобы купить вам жилье?
На том конце провода на несколько секунд повисла тишина.
— Ну… она что-то такое говорила, — неуверенно ответила Света. — А что?
— А то, что мы в эту дачу всю душу вложили! — не сдержалась Марина. — Тебе самой-то как? Нормально, что у нас последнее отбирают, чтобы твоего Пашку содержать?
— Ой, ну началось, — заканючила Света своим фирменным тоном вечной жертвы. — Как будто я ее просила! Это ее решение. И вообще, что ты на меня наезжаешь? Тебе легко говорить, у тебя Игорь вон какой, все в дом тащит. А мой… Ты же знаешь. И вообще, это мамина дача, она что хочет, то и делает. Ты всегда была ее любимицей, так хоть раз что-то и мне перепадет.
Марина молча нажала на отбой. «Любимица». Это было уже за гранью.
Прошла неделя. Нина Петровна не звонила. Марина тоже. Игорь ходил мрачнее тучи. Он собрал все чеки и квитанции в отдельную папку и положил ее на видное место. Он ничего не говорил, но Марина знала, что он не отступится. Для него это было делом принципа. Он, выросший в простой семье, где слово ценилось дороже денег, не мог принять и понять такого вероломства.
Однажды вечером, когда Гришка уже спал, Игорь сел рядом с Мариной на диван.
— Я поговорил с юристом, — сказал он тихо. — Шансы есть. Хорошие. Она же видела, что мы делаем ремонт. Не препятствовала. Фактически, одобрила его. Это можно доказать. Соседи подтвердят.
— Игорь, я не хочу… — начала Марина.
— Я знаю, что не хочешь, — перебил он. — Но я хочу. Я не позволю вытирать об себя ноги. Даже твоей матери. Я завтра подаю иск.
Марина ничего не ответила. Она чувствовала себя раздавленной, разорванной на части. С одной стороны — муж, ее опора, ее семья, оскорбленный и униженный. С другой — мать, которая, пусть и чудовищным способом, пыталась спасти другую свою дочь.
Через два дня ей позвонила Нина Петровна. Голос у нее был ледяной.
— Мне пришла повестка в суд. Поздравляю, дочка. Ты добилась своего. Решила мать по судам затаскать?
— Это не я, это Игорь, — глухо ответила Марина. — И ты знаешь, почему он это сделал.
— Знаю, — отрезала мать. — Потому что он жадный и мелочный. Всегда знала, что он не пара тебе. Деньги для него важнее семьи.
— Семьи? — горько рассмеялась Марина. — А ты сейчас о какой семье говоришь, мама? О нашей с Игорем или о Светкиной? По-моему, ты свой выбор сделала. Ты променяла одну дочь на другую.
В трубке помолчали.
— Я спасаю ту, которая тонет, — наконец произнесла Нина Петровна и повесила трубку.
Суд стал для Марины настоящим адом. Она сидела на скамейке в коридоре, не в силах войти в зал заседаний. Она слышала обрывки фраз: спокойный, уверенный голос Игоря, перечислявшего виды работ и суммы; резкие, защищающиеся ответы матери; вопросы судьи. В какой-то момент из зала вывели соседку по даче, тетю Валю, которая была свидетелем со стороны Игоря. Увидев Марину, она виновато опустила глаза.
— Прости, Мариночка. Но я правду сказала. Все как было. Как Нина вам дачу отдавала, как Игорь там работал, не покладая рук. Не по-божески это, что она удумала.
Суд вынес решение в пользу Игоря. Нину Петровну обязали выплатить ему полную стоимость всех подтвержденных расходов на ремонт. Сумма была внушительной, почти треть от предполагаемой стоимости дачи.
Вечером того же дня позвонила Света. Она рыдала в трубку.
— Вы что наделали?! Мать вся черная сидит, говорит, теперь денег на квартиру нам не хватит! Вы лишили моих детей будущего! Я тебя ненавижу!
Марина молча слушала ее причитания, а потом спокойно сказала:
— Будущее твоих детей — это забота тебя и твоего мужа. Найдите работу и стройте его сами. Как это делаем мы.
После этого разговора общение с матерью и сестрой прекратилось полностью. Нина Петровна продала дачу. Выплатила долг Игорю. Оставшихся денег, как и ожидалось, на трехкомнатную квартиру для Светы не хватило. Она продала и свою квартиру, купив Свете «двушку» в новостройке на самой окраине города, а себе — крошечную студию в том же районе, но в старом доме.
Игорь, получив деньги, был удовлетворен, но не рад. Он выиграл битву, но война оставила на душе выжженную землю. Он больше никогда не упоминал ни дачу, ни тещу. Словно их и не было в его жизни. Деньги они положили на счет. «На первый взнос, — сказал он. — На свой. Настоящий».
Прошло больше года. Они сняли квартиру побольше, Гришка пошел в первый класс. Жизнь текла своим чередом, но рана в душе Марины не заживала. Иногда, глядя на счастливые семьи, гуляющие в парке с бабушками и дедушками, она чувствовала острую, почти физическую боль. Она потеряла мать. И сестру.
Однажды ей на рабочий телефон позвонила Катя, старшая дочь Светы, ее племянница. Девочка говорила сбивчиво, было слышно, что она плачет.
— Тетя Марин… бабушке плохо. Совсем плохо. Она лежит и ни на что не реагирует. А мама… мама говорит, что у нее нет денег на хорошего врача. Говорит, пусть «скорая» везет в обычную больницу.
У Марины все внутри оборвалось.
— Где она? Адрес говори!
Она сорвалась с работы, по дороге позвонив Игорю.
— Маме плохо. Я еду к ней.
Он молчал несколько секунд. Марина затаила дыхание.
— Я сейчас приеду за тобой, — наконец сказал он. — Одна не езжай. Деньги с того счета я сниму.
Они нашли Нину Петровну в ее маленькой, неуютной студии. Она лежала на диване, глядя в потолок невидящими глазами. Она была худой, осунувшейся. Рядом суетилась Света, причитая и жалуясь на жизнь.
— О, явилась, — скривила она губы при виде Марины. — Вспомнила о матери.
Игорь молча отодвинул ее в сторону и подошел к Нине Петровне. Он потрогал ее лоб, взял руку, пытаясь нащупать пульс.
— Вызываем платную скорую, — коротко бросил он Марине. — И везем в нормальную клинику.
Нина Петровна провела в больнице две недели. Диагноз был неутешительным: обширный инсульт на фоне застарелого стресса. Прогнозы врачи давали осторожные. Игорь оплатил все: палату, лучших врачей, сиделку. Света за все это время появилась в больнице дважды, приносила кефир и жаловалась, как ей тяжело мотаться через весь город.
Марина каждый день после работы ехала к матери. Она сидела у ее кровати, держала ее слабую, безвольную руку и рассказывала о Гришке, о работе, о всяких мелочах, просто чтобы заполнить тишину. Нина Петровна сначала только смотрела на нее, и в ее глазах стояли слезы. Потом начала потихоньку говорить. Слова давались ей с трудом.
Однажды, когда Марина смачивала ей губы водой, она с трудом произнесла:
— Прости… меня, дочка. Дура я старая.
Марина сжала ее руку.
— Все хорошо, мам. Все будет хорошо.
Но хорошо не стало. Нина Петровна так и не оправилась полностью. Она осталась прикованной к постели. Встать вопрос о том, кто будет за ней ухаживать. Света сразу пошла в отказ.
— Я не могу! — заламывала она руки. — У меня дети, муж не работает, куда я ее возьму? Я сама еле концы с концами свожу! У меня нет ни сил, ни денег на сиделку!
Марина посмотрела на Игоря. Он понял ее без слов.
— Забираем к себе, — сказал он твердо. — Снимем квартиру побольше, трехкомнатную. Сиделку наймем на то время, пока мы на работе.
В тот вечер, когда они уже перевезли Нину Петровну в новую, просторную съемную квартиру и уложили ее на специально купленной медицинской кровати, Марина подошла к мужу, который стоял у окна и смотрел на ночной город.
— Спасибо тебе, — тихо сказала она.
Он повернулся и обнял ее.
— Она твоя мать. И бабушка нашего сына. А все остальное… все остальное уже неважно.
Марина прижалась к его широкой груди и заплакала. Это были не слезы обиды или горя. Это были слезы опустошения. Она знала, что Игорь прав. Прошлое осталось в прошлом. Дача продана, мечта разрушена, отношения с сестрой уничтожены. А в соседней комнате лежит ее больная мать, которая променяла ее любовь на сомнительное благополучие младшей дочери и в итоге потеряла все. Никто не победил в этой войне. Проиграли все. И жить с этим пеплом на душе им предстояло до самого конца.