Глава 19: Ультиматум
Стук в дверь на следующее утро был твердым, властным, не оставляющим пространства для сомнений. Хеда посмотрела в глазок и увидела отца. Рядом с ним, бледный и мрачный, стоял Сулейман. Оба мужчины выглядели так, словно собрались на похороны. Ее похороны.
Она открыла дверь. Джохар вошел, не глядя на нее. Сулейман остался на пороге, его фигура заслонила свет из коридора.
«Собирай вещи. Мы едем», — сказал отец, и его голос был плоским, как лезвие ножа.
«Я никуда не поеду», — ответила Хеда. Ее собственный голос прозвучал удивительно ровно.
Джохар медленно повернулся к ней. В его глазах не было гнева, который она ожидала. Там было нечто худшее — леденящее, безразличное разочарование.
«Ты поставила нас всех в невыносимое положение, — произнес он отчеканивая каждое слово. — Твой побег — плевок в лицо и мне, и семье Сулеймана. Аюб в больнице. У него была передозировка. Из-за тебя».
Слова ударили ее, как физическая пощечина. Она отступила на шаг. «Из-за меня?..»
Сулейман с порога сказал глухим, надломленным голосом: «Он искал тебя всю ночь. Объездил пол-города, напился, потом... нашел чем «утешиться». Еле откачали. Врачи говорят, был на волосок от комы».
Джохар подошел к ней вплотную. «Ты сейчас встанешь, поедешь с нами в больницу. Ты будешь сидеть с ним, ухаживать, молиться. Ты вернешь ему волю к жизни. Это твой долг. И последний шанс сохранить лицо и имя нашей семьи».
«Нет», — снова сказала Хеда, и на этот раз ее тихий голос прозвучал как выстрел.
Джохар замер. Он, кажется, не ожидал, что она осмелится повторить отказ.
«Я не виновата в его болезни, — заговорила она, чувствуя, как внутри нее поднимается давно сдерживаемая лавина. — И я не буду для него лекарством. Ему нужны врачи, психиатры, клиника, а не жена-сиделке, которую он ненавидит и которой угрожает!»
«Ты слышишь себя? — его голос стал тише, но от этого еще страшнее. — Ты рассуждаешь, как чужая! Ты — его жена!»
«Я — ЧЕЛОВЕК! — крикнула она впервые за все эти месяцы, и этот крик вырвался из самой глубины ее израненной души. — И мне больно, и мне страшно! А вы все видите во мне вещь! Вещь для поддержания вашего спокойствия и вашей драгоценной репутации! Я больше не хочу и не буду этой вещью!»
Она выдержала его взгляд, не отводя глаз. В маленькой комнате повисла тяжелая, давящая тишина, звонкая, как хрусталь.
Джохар медленно выдохнул. Казалось, в этот момент он впервые действительно увидел ее. Увидел не послушную дочь, а взрослую, измученную женщину с своей собственной волей и своей собственной болью.
«Хеда... — его голос дрогнул, но тут же снова стал твердым. — Если ты не вернешься сейчас... Для тебя все закончится. Ты больше не моя дочь. Твое имя не будут упоминать в нашем доме. Для своих сестер, для матери... ты умрешь. Ты будешь одна. Понимаешь? Совсем одна в этом мире».
Эти слова упали на нее, как гранитная плита. Хеда почувствовала, как земля уходит из-под ног, но она устояла, впившись ногтями в ладони.
«Лучше одна, чем в аду с вашего благословения», — прошептала она.
Джохар смотрел на нее еще долгое мгновение, его лицо было маской из боли и непримиримости. Потом он резко развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел. Сулейман бросил на нее взгляд, полный такой немой ненависти и отчаяния, что ей стало физически холодно, и захлопнул дверь с такой силой, что задрожали стены.
Хеда осталась стоять посреди пустой, чужой квартиры, опустошенная и разбитая. Она только что добровольно сожгла за собой все мосты. Отрезала себя от прошлого, от семьи, от всего, что знала.
Вечером, когда она сидела в темноте, в дверь снова постучали. На этот раз тихо, почти несмело. Хеда, уже почти не чувствуя страха, подошла и посмотрела в глазок. На пороге была Марха. Одна. В руках она сжимала небольшую спортивную сумку.
Хеда открыла. Марха молча протянула ей сумку. «Деньги. Немного. Все, что смогла собрать. И... твои документы. Бери», — сказала она быстро, шепотом, оглядываясь на лестничную клетку.
Хеда взяла сумку, не понимая, что происходит.
«Твой отец... он не шутит, — еще тише прошептала Марха, и ее глаза наполнились слезами. — Он не простит. Он вычеркнет тебя. Уезжай из города. Сейчас же. Найди работу. Живи... И... никогда, слышишь, никогда никому не рассказывай, чья ты дочь. Забудь нас. Ради своей же безопасности».
«Мама...» — только и смогла выдохнуть Хеда.
Марха посмотрела на нее, и в ее взгляде не было одобрения, не было понимания. Только бесконечная, всесокрушающая материнская боль. Она потянулась, дрожащей рукой погладила Хеду по щеке, повернулась и почти побежала прочь, не оглядываясь.
Хеда захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Она сжимала в руках сумку с документами и деньгами. Это не было поддержкой. Это было прощание. Последний, отчаянный жест любви от матери, которая не могла выбрать между долгом и дочерью и в итоге потеряла обе.
Глава 20: Начало
Ночью Хеда собрала свои жалкие пожитки — то, что ей оставил Магомед и то немногое, что было у нее. Она понимала, что оставаться здесь опасно. Отец мог вернуться с полицией, с родственниками, с чем угодно.
Перед тем как выйти в ночь, она взяла телефон и отправила одно-единственное СМС с номера Магомеда. Она не была уверена, что это правильно, но иных вариантов у нее не оставалось.
Крупный план на экране телефона показывал короткое сообщение: «Руслан. Это Хеда. Мне нужна помощь. Если ваше предложение все еще в силе.»
Ответ пришел почти мгновенно: «Присылай адрес. Буду через 20 минут.»
Она стерла переписку, выключила телефон и оставила его вместе с ключом от квартиры на столе. Ее путь с Магомедом был окончен. Она больше не хотела быть обязанной никому из того мира.
Она вышла на улицу. Ночь была холодной и ясной. Она стояла под звездами, отрезанная от всего, что было ей дорого и знакомо. У нее за спиной — лишь дымящиеся руины сожженных мостов. Под ногами — зыбкая, неизвестная почва. А впереди — лишь темнота и один-единственный голос, предложивший руку помощи. Она сделала шаг. Самый страшный и самый свободный шаг в своей жизни.
Внедорожник Руслана подъехал бесшумно. Он открыл пассажирскую дверь. Он не улыбался, не задавал вопросов, не пытался ее утешить. Он просто кивнул, его лицо в свете уличного фонаря было серьезным и сосредоточенным.
«Садись», — сказал он.
Она села. В салоне пахло кожей, деревом и кофе. Было тепло.
Они ехали молча. Руслан не пытался нарушить это молчание, не расспрашивал. Он просто вел машину, изредка бросая на нее короткие, оценивающие взгляды.
«Я отвезу тебя к сестре, — сказал он наконец, когда они выехали на пустынную загородную трассу. — У нее есть свободная комната в доме. Ты сможешь пожить там, сколько потребуется. Придешь в себя, решишь, что делать дальше».
«Почему? — спросила Хеда, глядя на его профиль. — Почему вы мне помогаете? Вы меня почти не знаете».
Он пожал плечами, не отрывая глаз от дороги. «Потому что могу. И потому что увидел тебя на той свадьбе. В твоих глазах был не свет, а приговор. Я не мог этого забыть».
Он говорил просто, без пафоса, без напускного рыцарства. В этой простоте была убедительность.
Дом его сестры, Амины, оказался на окраине города, небольшой, но уютный, с садом. Сама Амина, женщина лет сорока со спокойным, добрым лицом, встретила их без лишних слов и вопросов. Она просто провела Хеду в небольшую, светлую комнату с деревянной кроватью и вышитым покрывалом.
«Ты в безопасности здесь, — сказала Амина. — Отдохни». И ушла, оставив ее одну.
Хеда осталась одна. Она подошла к кровати, провела рукой по чистому, прохладному покрывалу. Здесь пахло яблоками, деревом и миром. Здесь не было страха.
Утром она проснулась от того, что за окном пели птицы. Она не могла вспомнить, когда в последний раз слышала их пение. Она лежала и слушала, и слезы текли по ее вискам, но это были слезы облегчения, а не отчаяния.
Она вышла из комнаты. Амина готовила на кухне завтрак.
«Садись, — улыбнулась она. — Руслан ушел по делам. Сказал, что если захочешь, можешь подойти в его мастерскую. Он мебель делает, реставрирует. Руки золотые. Может, научит тебя чему-нибудь, если захочешь».
Хеда села за стол. Перед ней поставили тарелку с дымящейся овсяной кашей, положили ломоть домашнего хлеба с маслом. Она ела, и ей казалось, что это самая вкусная еда в ее жизни.
После завтрака она помогла Амине помыть посуду. Потом вышла в маленький сад. Солнце светило ярко, пригревая землю. Она достала свой старый, простой телефон. Она нашла в его памяти номер, который когда-то сохранила тайком, — номер ансамбля народного танца, в который она мечтала попасть еще до замужества. Она набрала его. Сердце билось часто-часто.
«Здравствуйте, — сказала она, и ее голос, к ее удивлению, звучал твердо и ясно. — Меня зовут Хеда. Я бы хотела записаться на прослушивание. Да, я понимаю... Спасибо. Жду».
Она положила трубку и почувствовала, как по ее щеке скатывается слеза. Но это была не слеза горя. Это была слеза начала. Она сделала свой первый, самостоятельный шаг в новую жизнь.
И тогда ее взгляд упал на местную газету, лежавшую на столике в гостиной. В углу первой полосы была напечатана небольшая, но броская заметка. И в ней — знакомое, как больной зуб, имя. «Аюб, сын известного предпринимателя Сулеймана... госпитализирован в тяжелом состоянии...» И следующая строчка заставила ее кровь похолодеть и остановиться: «...по предварительной информации следствия, несчастный случай произошел в результате попытки суицида».