— У меня клаустрофобия, — произношу, стараясь не задумываться над тем, что только что сказала.
— Я это понял, — произносит Адам. — У моей жены тоже была клаустрофобия. У них это семейное, оказывается, — он улыбается. — Я тогда узнавал, как побороть приступы. Помогло, — он проводит ладонью по моей руке, гладит, ласкает, успокаивая.
Я понимающе киваю. Все эти уловки я и сама прекрасно знаю. Как дышать, куда смотреть. Они срабатывали, но не так часто. Алиса использовала их куда успешнее. Она и на лифте приучилась ездить, а я так и не смогла. Боялась до чертиков и предпочитала даже на пятый, да хоть на десятый этаж, ходить пешком.
Я обвожу взглядом комнату и фокусируюсь на коробке, которую он показывал мне, прежде чем я бесстыдно упала в обморок. Она одиноко валяется под стенкой в паре метров. Забытая Адамом из-за волнения.
— Что там? — я киваю на бархатную квадратную коробочку.
Адам непонимающе смотрит на меня, а после переводит взгляд в сторону и улыбается.
— Подарок, я уже говорил, — он пожимает плечами. — Думал, подарю тебе, когда приедем домой, поговорим.
— Адам, прости меня, — прошу у него.
— Ты не виновата, — говорит он. — Я понятия не имею, что произошло и почему мы оказались запертыми здесь, но причин для паники нет, — четко произносит Адам. — Здесь отличная вентиляция, правда, прохладно. Ты вон, дрожишь вся.
Он трогает меня за плечи и прижимает к себе, а я вдруг чувствую холод. Руки уже давно закоченели. В подвале действительно ощущается низкая температура, а на мне — тоненький свитер и джинсы. Правда, Адам тут же снимает с себя пиджак и вынуждает надеть его на себя и укутаться. Я делаю так, как он велит, плотно затягиваю полы пиджака и пытаюсь согреться. Адам в это время согревает мои руки своим дыханием.
***
Кажется, мы находимся здесь более получаса. Я почти что окоченела и никакое согревание от Адама не помогает, хотя он сделал почти невозможное — остался в одной майке, надев на меня всю одежду и обмотав всем, что нашел в подвале, лишь бы мне было тепло. Правда, лучше так и не стало. Замерзли даже ноги. Вообще после родов я стала жутко восприимчива к низким температурам.
— Да что ж такое! Почему здесь никого нет?
Адам снова подходит к двери и бьет по ней несколько раз, кричит, но в ответ снова полная тишина.
— Ты как? Держишься? Думаю, нужно стучать постоянно, кто-то, да услышит.
Спустя минут десять я перекрикиваю звук ударов и зову Адама ко мне. Во-первых, мне становится жутко холодно, а во-вторых, его удары не приносят никакого результата.
— Открой вино! — прошу его.
— Тебе нельзя — это раз, два — скоро тебе станет однозначно хуже, поэтому нет. Неизвестно, сколько мы здесь еще пробудем.
Я киваю, хотя от его слов становится еще холоднее. Что значит, неизвестно, сколько мы пробудем?
— Тише, — Адам подходит ближе, приседает рядом. — Вставай, тебе нужно двигаться. Так ты замерзнешь еще больше.
Все, что он говорит мне, я понимаю. Мне и правда лучше двигаться, но на это нет абсолютно никакого желания.
— Ангелина! — Адам требовательно трясет меня за плечи. — Вставай.
Я мотаю головой. По щекам начинают стекать слезы. Мне холодно и страшно. А еще я хочу обратно, в тепло, желательно под махровое одеяльце.
— Ангелина, подумай о Родионе! Если ты продолжишь сидеть, замерзнешь!
Его слова магическим образом действуют на меня. Я отбрасываю плед, которым он меня укрыл и встаю. На несколько минут становится холодней, но только я обхожу подвал, тело чуть нагревается. Мы вместе с Адамом начинаем махать руками, делая зарядку, а после просто прыгать на месте.
— А не потанцевать ли нам? — спрашивает он и тянет ко мне руку.
— Почему бы и нет.
Адам быстро притягивает меня к себе, располагает руку на моей талии, прижимая мое хрупкое тело к своему прессу и начинает двигаться. Быстро, ритмично и невероятно заражающе. Поворачивает к себе спиной, кладет руки мне на бедра и задает ритм, показывая, что нужно крутить попой в разные стороны. В конце концов, наш танец похож на детский паровозик, но мы согреваемся. И правда, в подвале не минус, чтобы окоченеть, да холодно, но лишь когда сидишь, как сонная муха.
В движении становится хорошо.
И даже жарко!
Особенно, когда тяжелые мужские руки держат меня за бедра, гладят по животу и талии, ощупывают спину. Умом я понимаю, что нужно отстраниться, но телу слишком хорошо, чтобы это сделать. Мы танцуем, то быстро, то медленно, унимая дыхание.
— Легче? — Адам поворачивает меня к себе, прижимает за талию и начинает вальс.
— Да! — я улыбаюсь.
Чувствую жар на щеках и тепло по всему телу. Понимаю, что сейчас наверняка выгляжу растрепанной, расслабленной. Щеки точно раскраснелись, глаза горят блеском. Я так давно не танцевала! Кажется, это было еще на свадьбе! Да, точно. После я и не танцевала. В клубы не ходила, на дискотеки тоже, на свадьбах друзей муж больше сидел, а идти в толпу одной было как-то глупо.
Оказывается, танцевать — очень круто! Особенно, если рядом есть мужчина, который разделяет твои чувства.
Я украдкой посматриваю за Адамом. Он выглядит счастливым, периодически следит за ногами, видимо, чтобы не оттоптать мои ступни, и улыбается, когда мы сбиваемся.
— Сто лет не танцевал, — смеется он, замедляясь еще, чтобы отдышаться. — Видишь, оказывается, все не так плохо. У меня вон — майка вся мокрая.
В подтверждение своим словам Адам перекладывает мою руку себе на пресс и надавливает. Майка действительно мокрая, а вот его кожа — горячая, как в печке. Я сглатываю, мы останавливаемся, глупо глядя друг на друга.
Я теряюсь, хочу убрать руку, но получается, что лишь поглаживаю Адама по кубикам пресса. За эти несчастные пару секунд, успеваю понять, что они у него, оказывается, довольно твердые. И их много!
— Прости, — он улыбается. — Это было лишним.
— Нет, просто…
Я замираю. Щеки начинают гореть сильнее. Мне почему-то становится жутко неловко, впрочем, в его присутствии это нормально. Подобные чувства я испытываю не впервые.
— Ладно, давай танцевать!
Мы пытаемся, но что-то как-то не получается. Я ухожу с головой в себя, думаю о том, почему чувствую в его присутствии все это, а Адам слишком пристально смотрит прямо на меня, заставляя смущаться.
Адам вдруг останавливается, перехватывает мой подбородок и вынуждает посмотреть прямо ему в глаза.
— Ты чертовски красивая, когда расслабляешься. И я жутко хочу тебя поцеловать.
Его признание звучит искренне, поэтому я могу только молча смотреть на то, как он склоняется и касается губами моих, как целует, едва ощутимо проводит языком по небу. Господи, я отвечаю ему. Целую Адама в ответ, обнимаю его за шею и притягиваю ближе. В моей голове все смешивается воедино. Родион, Маша, наше свидетельство о браке, его слова и внимание, которым он меня одаривает.
Я пытаюсь подумать о том, что нам не стоит этого делать, но думать не получается. Особенно тогда, когда Адам делает несколько шагов назад и мы вместе падаем в кресло. Вернее, он помещается на мягкое сидение, а я… я на него. Сверху. Адам устраивает меня поудобнее, обнимает и притягивает к себе за бедра ближе. Снова целует. Так, что с моих губ срывается горячий стон.
Господи, что мы делаем?
Это все от холода! Точно от него!
***
Его руки на моей талии, губы исследуют едва ли не каждый сантиметр на моей шее, плечах и груди. Он едва ощутимо касается кожи, проводит по ней влажным языком, ласкает так, что с лишь сильнее обнимаю его за шею и откидываю голову назад.
— Ты так красива, — шепчет Адам, приспуская лямку моего бюстгальтера и касаясь губами чуть покрасневшей от трения кожи. — Идеальная.Я тону под его комплиментами и ласками, делаю рваный выдох и пьяно смотрю на мужчину, который порабощает мою волю и превращает меня в овощ, не способный взять себя в руки. Странно, но сейчас я не чувствую никакой вины или сожаления. По телу расползается лишь трепет и отчаянное желание почувствовать себя необходимой, услышать комплименты.
Когда мне последний раз говорили комплименты?
Не “Геля, неси еду на стол”, не “Геля, повернись, так неудобно”, не “зай, давай ты сверху, я жутко устал”, а вот такие, которые шепчет Адам. Откровенные, открытые, сказанные таким тоном, что сердце в груди готово разорваться от передозировки нежностью.
Когда последний раз я себя чувствовала женщиной больше, чем в данный момент? Кажется, это было так давно, что уже и успелось забыться. Мне совсем не по себе от того, что я так реагирую на Адама. А еще в воспоминаниях снова всплывает Тимур. Один из вечеров, когда мы позволили себе больше, чем просто дружеские посиделки. Вечер, когда он практически так же, как сейчас Адам, целовал меня, обнимал, прижимал к себе. Я даже распахиваю глаза, чтобы убедиться, что передо мной не Тимур.
Господи, да что со мной?
— Ангелина, — шепчет Адам, впиваясь поцелуем в шею и зарываясь рукой в мои волосы.
Холод отходит куда-то на второй план. Я вдруг забываю, что еще некоторое время назад мне было жутко холодно. Сейчас мне безумно жарко. Тепло разносится по телу, и хотя я понимаю, что ничего не будет, не будет продолжения. Адам не станет настаивать, ведь если бы хотел, мы бы уже лежали в горизонтальной плоскости и избавлялись от остатков одежды. Тем не менее, не смотря на это, мне жарко. И я хочу мужчину, который так по-хозяйски забрал меня к себе.
Адам вдруг отстраняется, отворачивается, пытаясь унять дыхание и притягивает меня к себе ближе, обнимая. Я возвышаюсь над ним, упираюсь руками о его плечи и тоже стараюсь смотреть в сторону. Господи, что мы наделали? Почему так спокойно отдались захватывающей нас страсти? И ладно Адам, но я… я ведь женщина! Откуда во мне такое дикое необузданное желание к мужчине, которого я едва знаю?
— Иди ко мне, — шепчет он, устраивая меня под боком и обнимая за талию.
Самое ужасное, что я не сопротивляюсь.
Я даже не пытаюсь!
Просто лежу, ощущая жар, исходящий от его тела, и думаю, как получилось так, что я настолько ему доверилась, так прониклась. Когда это случилось? Тогда, в первую ночь, когда он дал мне выспаться? Или тогда, когда я увидела их взаимоотношения с дочерью? А, может, во время ранения, когда мы были максимально близки, и я спасала свою жизнь? Или, все же, после той ночи, когда он признался, что хочет семью?
Впрочем, какая разница, когда и как это произошло? Главное, что это случилось! Я перестаю воспринимать Адама как главную беду в своей жизни, больше не думаю о нем, как о том, кто разрушил мою семью. Это первые шажочки, маленькие, едва заметные, но я сама, неосознанно, делаю их.
И с каждым разом эти шажочки будут больше и чаще.
— О чем ты думаешь? — вдруг спрашивает Адам.
— О том, что мы слишком торопимся.
Он смеется, поглаживая мой живот своей большой ладонью.
— Я думаю наоборот, мы потеряли слишком много времени и сейчас наверстываем упущенное.
Что значат его слова, я не уточняю, только пожимаю плечами и встаю, потому что снова слышу холод.
Как раз в этот момент мы слышим какой-то шорох у двери. Адам тут же срывается с места и подбегает к выходу:
— Откройте! Нас заперли, — кричит он.
Дверь тут же открывается. На пороге стоит испуганная девочка, работающая у Адама.
— Что вы здесь делаете? — ошарашенно спрашивает она.
— Двери заперли, мы стучали, но никто не слышал.
— Какой ужас. Вы замерзли, наверное.
— Конечно. Закрой тут все, а мы пойдем.
Адам берет меня за руку и тянет наверх. В коридоре я, наконец, чувствую, что окончательно оттаиваю, правда, придется еще отпаиваться чаем и приходить в себя не столько после подвала, сколько после всего, что там произошло. Мне нужно переосмыслить все.
— Идем, я проведу тебя к Родиону, а после пойду разбираться, кто и почему решил запереть дверь. А, главное, неужели они не видели, что внутри горит свет?
— Ты думаешь… нас специально заперли? — спрашиваю, хотя почему-то этому не верю.
Не хочется думать, что в доме, где живут наши дети, может быть небезопасно.
— Нет, не думаю. Скорее всего, это ошибка, но нужно это выяснить. Можно, Маша поспит этой ночью с тобой?
— Спрашиваешь? — удивляюсь. — Конечно, можно. Она, я думаю, будет в восторге.
— Я буду вечером. Устроим тихий семейный ужин при свечах. Я, ты, Родион и Маша. Что скажешь?
— Хорошо, — улыбаюсь и смотрю на Адама.
К двери моей комнаты мы добрались давно, но никто из нас не спешит уходить. Мы будто пытаемся продлить наше общение. В конце концов, Адам склоняется, проводит рукой по щеке и целует меня на прощание. Я же с глупой улыбкой смотрю ему вслед и только после этого захожу в комнату, где сразу же попадаю в плен нежных рук Маши. Она обвивает меня за талию и укоризненно произносит:
— Мы тебя потеряли!
Маша радостно обнимает меня и ведет к кровати, где уже кряхтит Родион. Он напоминает всем о том, что недоволен долгим отсутствием кормления. Делает это единственным известным ему способом — громко плачет. Я тут же беру его на руки и прикладываю к груди. Улыбаюсь, когда Родион начинает усердно есть и причмокивать, а еще недовольно кряхтеть, мол, что-то ты задержалась.
После кормления сообщаю Маше, что папа разрешил ей ночевать у меня и сегодня.
— Плавда? — она радостно хлопает в ладони и оживленно придвигается ближе. — Что ты с ним сделала, мам?
— Ты о чем? — невинно улыбаюсь я.
— Папа изменился, — мечтательно протягивает малышка. — Стал доблее и улыбается чаще. Почему ты не велнулась ланьше?
После ее вопроса понимаю, что это всегда будет между нами. Маша не хочет задеть, но ей обидно, и она вспоминает о том, что меня не было столько времени. Говорить, что я знать не знала ни о ней, ни о ее отце, уже поздно. Я призналась, что ее мама. Мне с этим жить и просить прощения, как бы сложно ни было.
— Прости меня, Маш, — я беру ее за руку и крепко сжимаю хрупкую ладошку. — Я обещаю, что больше никогда тебя не брошу.
Мы обнимаемся. Маша, кажется, начинает верить мне, но обида все еще читается в ее глазах. Это и не удивительно. Маша ждала, что ее мама вернется, надеялась все эти годы. И она вернулась, но слишком поздно. Девочка и рада и обижена одновременно. Я вообще удивлена, что она нормально меня приняла.
На этой радостной ноте нас прерывают. В комнату забегает та самая женщина, которая проводила меня в комнату в первый день прибытия.
— Собирайтесь, срочно, — кричит она. — Адам Всеволодович приказал немедленно забрать детей и последовать за мной.
— Куда? — удивленно спрашиваю, совсем не понимая, что происходит.
— Я вас провожу, идемте.
Я киваю, беру на руки Родиона, хватаю Машу, попутно думая о том, что с собой взять. Я почему-то думаю, что нам грозит опасность. После того, что я пережила в подвале это вовсе не удивительно, но женщина тут же разуверяет меня.
— Что вы делаете? — удивленно спрашивает женщина. — Одна идите, одна! О детях позаботятся.
Я начинаю сомневаться и обводить взглядом комнату в поисках телефона. Того, как назло нет.
— Я могу позвонить Адаму?
— Звоните, — равнодушно бросает женщина. — Он ждет вас в машине, господи, там и поговорите, — не выдерживает она, когда видит, что я не могу найти мобильный.
— Ладно. Малыш, я вернусь.
Выхожу из комнаты следом за женщиной и пытаюсь ту разговорить, спросить, куда и зачем мы идем.
— А я почем знаю? — она пожимает плечами. — Хозяин приказал, я веду, — она улыбается. — У богатых свои причуды. Сюрприз у него такой, оригинальный.
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Черно Адалин