Звать меня Михалылыч. Мне сорок два, и всю свою жизнь я кручу баранку. Сначала на лесовозе, теперь вот на своей «Газели» — мотаюсь по району, вожу кому доски, кому навоз. Жизнь простая, понятная. Родился в этом селе, тут, видать, и помру. И всю жизнь, сколько себя помню, вдоль нашего поля тянется эта лесополоса.
У нас ее называют «Пересмешник».
Это не просто название. Это — легенда. Старики бают, что сажали ее еще пленные немцы. И то ли от злобы их, то ли от крови, пролитой на эту землю, завелась в ней какая-то гнильца. Нечисть. Сущность, у которой нет своего голоса, а есть только чужой.
Я эту байку с детства слышал. Помню, как бабка Настя, дай бог ей здоровья на том свете, гоняла нас, пацанов, оттуда палкой. «Не ходите к Пересмешнику, ироды! — кричала она. — Услышит ваш смех, запомнит, а потом позовет, когда одни будете». Мы тогда не верили, конечно. Смеялись.
А зря.
Пересмешник — он хитрый. Он не сразу пугает. Он слушает. Годами. Он впитывает в себя звуки деревни. Я давно заметил: деревенские собаки никогда не лают в сторону лесополосы. Даже если оттуда несется лай их покойного собрата Трезорки, они лишь поджимают хвосты и скулят, прячась в конуру. Они знают. Они всегда знают, где настоящий звук, а где — его мертвая копия.
Днем это обычная полоса деревьев. Сквозняк там гуляет, птицы какие-то чирикают. Но как только солнце за горизонт — начинается его время. Он начинает «вспоминать». Сначала — безобидное. То вдруг ночью застрекочет сверчок, хотя сверчков уже лет десять как потравили. То залает Трезорка, который подох еще прошлой весной. Старики крестятся, а мы, мужики, отмахиваемся — мол, ветер, эхо. Самим себе врем, конечно. Потому что каждый в душе знает: это Пересмешник свою фонотеку перебирает.
Мой сосед, Ванька, был мужик правильный. Работящий, непьющий. Жену свою, Катьку, и дочку Светку любил до беспам-ятства. Мы с ним не то чтобы дружили, но жили по-соседски. То соли ему займешь, то он тебе с ремонтом поможет.
В тот вечер мы сидели у меня на крыльце, курили. Солнце уже почти село, окрасив небо в кровавый цвет. Ванька был какой-то задумчивый.
— Слышь, Михалыч, — говорит он, — чертовщина какая-то. Третий день подряд кто-то Светку зовет.
Я напрягся.
— В смысле?
— А так. Играет она во дворе, а из лесополосы — Катькин голос. Тихо так: «Светочка, иди ко мне, дочка». Катька в это время в доме, я сам вижу. Девчонка пугается, бежит домой.
Я затушил сигарету о перила. Это было плохо. Очень плохо. Старики говорили, что в голосе Пересмешника нет дыхания. Если прислушаться очень внимательно, можно было понять, что между словами нет тех микроскопических пауз, когда человек набирает воздух. Это был мертвый, механически точный звук. Звук, исходящий не из легких, а из самой гнилой земли. Пересмешник никогда раньше не трогал детей. Он перешел черту.
— Ты это, Вань, — сказал я как можно спокойнее, — запрети дочке одной во дворе играть. От греха.
Он только кивнул, докурил и ушел к себе.
Мне тогда вспомнился случай из моего детства. Был у нас в селе парень, Ленька Косой. Дурачок местный, безобидный. Он любил ходить вдоль лесополосы и разговаривать сам с собой. Что-то бормотал, смеялся. А Пересмешник, видать, его слушал. Запоминал. И вот однажды зимой Ленька пропал. Искали всем селом. А через три дня кто-то из мужиков услышал, как из лесополосы доносится Ленькин смех. Тот самый, дурацкий, булькающий. Мужики побоялись идти. А к утру смех стих. Навсегда. Леньку так и не нашли. Списали на то, что замерз где-то в полях. Но мы-то знали. Его Пересмешник «домой» позвал.
В ту ночь я почти не спал. Все прислушивался. Но было тихо. Ненормально тихо. А под утро я услышал.
Это был Ванькин голос. Громкий, ясный, полный боли. Он звал не из своего дома. Он звал из лесополосы.
— Катя! Михалыч! Помогите! Ногу сломал, кажись!
Я вскочил с кровати, сердце заколотилось, как бешеное. Подбежал к окну. Вижу, у Ваньки в доме тоже свет зажегся. Катька выскочила на крыльцо в одном халате.
— Ваня, ты где?! — кричит она в темноту.
— Тут я, в лесу! Упал неудачно! — донеслось в ответ.
И тут я увидел самого Ваньку. Он вышел из своего дома. В трусах и майке. Он стоял на крыльце рядом с Катькой и с таким же ужасом, как и я, смотрел на темную стену деревьев.
— Это не я… — прошептал он.
А Пересмешник продолжал звать его голосом. Звал отчаянно, правдоподобно. В голосе слышались слезы, боль. Идеальная копия.
В Ваньке взыграла мужицкая злость. Я его понимаю. Когда страшно — хочется не бежать, а идти напролом. Доказать, что ты не боишься.
— Ах ты, тварь! — зарычал он. — Я тебе сейчас покажу, как шутить!
— Ваня, не ходи! — закричала Катька, вцепившись в его руку.
Но он ее оттолкнул.
— Да что она мне сделает? Это просто звук! Я сейчас этого урода из-за кустов вытащу!
Он схватил с крыльца топор и, не слушая криков жены, решительно зашагал через поле. Я смотрел из своего окна, как парализованный. Я рванулся было крикнуть, предупредить, но голос застрял в горле комом. В голове ледяным молотом стучали бабкины слова: «С Пересмешником не говори. Кто ему ответит — тот ему и поклонится». Я понял, что любой мой крик, любой звук в сторону леса будет ответом. Вмешаться — значило самому попасть в ловушку. И я замер, превратившись в беспомощного свидетеля, проклиная и Ваньку за его глупость, и себя за свой животный, суеверный страх.
Я видел, как его коренастая фигура дошла до кромки леса. Он на секунду замер. Голос из леса в этот момент замолчал.
А потом оттуда, из самой чащи, донесся новый звук. Это был тихий, счастливый смех его дочки, Светки.
«Папочка, иди сюда! Я тебя жду!»
И Ванька шагнул в темноту.
Я стоял у окна до самого рассвета. Катька проплакала на крыльце всю ночь. Больше из лесополосы не донеслось ни звука. Ни Ванькиного голоса, ни смеха его дочери. Утром приехала полиция. Походили, посмотрели, развели руками. Сказали, сбежал от семьи. Катька выла на них, как волчица. А я молчал. Что я им скажу? Что соседа утащил говорящий лес?
Прошла неделя. Ванька не вернулся. Катька почернела от горя. А я каждую ночь сидел у окна и слушал. Я должен был. Я ждал.
И он снова заговорил.
Вчера ночью. Сначала я услышал тихий лай Трезорки. Потом — дурацкий смех Леньки Косого. Он перебирал свои записи. Готовился. А потом я услышал голос Ваньки. Спокойный, будничный. Такой, каким он звал меня курить.
— Михалыч… Выйди на минутку. Помощь твоя нужна.
Я сижу у окна. Я не ответил. Я выдержал. Но я понял главное: это была не попытка. Это была проба. Он изучал меня. Он прощупывал мои реакции. Теперь он знает, что дружба — не моя слабость. И теперь он будет перебирать свою коллекцию голосов, как вор перебирает отмычки, ища ту единственную, что подойдет к замку моей души. Он будет звать меня голосом отца, первой любви, моей покойной матери.
И ужас не в том, что я могу однажды пойти. Ужас в том, что я обречен на эту бесконечную пытку — сидеть в тишине и ждать, когда из темноты за окном меня позовет самый дорогой мне мертвец.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#мистика #страшные истории #деревенский хоррор #легенды