— Анна Петровна, Полина опять не ест. Третий день отказывается от супа.
Я стояла в дверях квартиры бывшей невестки, держась за косяк. Виктория говорила спокойно, но в голосе слышалась усталость. Девятилетняя внучка сидела на диване, уткнувшись в планшет.
— Поля, бабушка пришла, — позвала Виктория.
Девочка подняла голову. Взгляд скользнул по мне и вернулся к экрану. Так же равнодушно, как в прошлый раз. И позапрошлый.
Прошло три месяца после похорон Дмитрия.
Моего единственного сына похоронили в дождливый октябрьский день. Ему было тридцать два. Сердце остановилось прямо на работе. Врачи сказали: врождённая аномалия, не диагностировали вовремя.
Я не плакала на похоронах. Стояла у могилы, смотрела на гроб и не могла поверить. Казалось, сейчас он выйдет из-за деревьев, скажет: «Ма, это розыгрыш». Любил шутить. Даже когда женился на Виктории в двадцать три, я думала: шутка. Слишком рано. Слишком молодые.
Но это была не шутка.
Виктория родила Полину через год после свадьбы. Я возилась с внучкой больше, чем сама мать. Водила в садик, забирала из школы, готовила обеды. Виктория работала медсестрой в травмпункте, сутками пропадала.
— Спасибо, Анна Петровна, — говорила она каждый раз. — Не знаю, что бы я без вас делала.
Я кивала. Потому что это моя кровь. Моя внучка. Мой долг.
А Дмитрий был посередине. Связующее звено. Он обнимал меня и Вику за плечи, шутил: «Две моих любимых женщины». Улаживал редкие споры. Сглаживал углы.
Когда он умер, связь оборвалась.
Первые недели после похорон я приходила каждый день. Приносила еду, убирала квартиру, сидела с Полиной. Виктория ходила как тень. Не плакала. Просто молчала. Смотрела в одну точку.
Я пыталась помочь.
— Викуля, тебе надо поесть. Ты совсем исхудала.
— Спасибо, Анна Петровна. Потом.
— Может, тебе к врачу? Я посижу с Полиной.
— Не надо. Справлюсь.
Справлялась. Но как-то странно. Будто по инструкции. Подъём в семь. Разбудить Полину. Приготовить завтрак. Проводить в школу. Работа. Забрать дочь. Ужин. Сон.
Никаких эмоций. Никаких слёз. Робот в теле моей невестки.
Через месяц я заметила: Виктория избегает разговоров о Дмитрии.
— Помнишь, как он впервые привёз тебя к нам? — начала я однажды за чаем.
Она резко встала.
— Извините, мне надо разобрать бельё.
Ушла в спальню. Дверь закрыла. Не хлопнула — просто закрыла. Тихо. Окончательно.
Полина смотрела на меня круглыми глазами.
— Баба Аня, а папа вернётся?
Я обняла внучку.
— Нет, солнышко. Не вернётся.
— А почему мама не плачет? Я плачу. А она нет.
Что я могла ответить девятилетнему ребёнку?
На второй месяц Виктория начала задерживаться на работе.
— Анна Петровна, можете забрать Полину из школы? У меня дополнительная смена.
— Конечно.
— И покормите, пожалуйста. Я поздно.
Я кормила. Делала с внучкой уроки. Укладывала спать. Виктория приходила к десяти. Благодарила. Уходила в душ. Замыкалась.
Я понимала: ей тяжело. Потеря мужа в тридцать лет — удар. Плюс ребёнок на руках. Ипотека. Работа. Но меня тоже что-то грызло.
Дмитрий был моим сыном. Моим единственным. Я родила его в сорок два года. Поздний ребёнок. Вымоленный. Выстраданный. Муж умер, когда мальчику было пять. Я одна его поднимала. Училась с ним, работала в две смены, чтобы дать образование.
А теперь его нет.
И единственное, что осталось — внучка. Полина. Маленькая копия сына. Те же глаза. Та же улыбка.
Но Виктория будто отгораживала её от меня.
Не грубо. Не демонстративно. Просто... дистанция.
— Анна Петровна, я сама заберу Полину сегодня.
— Анна Петровна, мы справимся. Спасибо.
— Анна Петровна, не нужно приходить так часто.
Последнюю фразу она сказала на третий месяц.
Я принесла внучке новые книги. Любимую серию про волшебниц. Полина обожала. Раньше мы читали вместе, обсуждали героев.
Виктория открыла дверь. Взгляд скользнул по пакету в моих руках.
— Спасибо. Но нам пока хватит книг.
— Но это же новый том...
— Анна Петровна, — она вздохнула, — давайте честно. Вы приходите каждый день. Это... много.
Я замерла.
— Как это много? Я помогаю. Полина...
— Полина привыкает, что вы всегда рядом. А потом, когда вы перестанете приходить, ей будет тяжелее.
— Почему я должна перестать приходить?
Пауза.
— Потому что вы не обязаны. Это моя дочь. Моя ответственность.
Что-то кольнуло внутри.
— Но она внучка Дмитрия. Часть его...
— Я знаю, — Виктория смотрела в пол. — Но мне нужно научиться справляться самой. Понимаете?
Нет, я не понимала.
Вернее, понимала слишком хорошо. Она меня отталкивала. Мягко, вежливо, но безжалостно.
Я ушла. Книги оставила на пороге.
Дома позвонила подруге Людмиле. Та слушала молча, потом сказала:
— Анна, а ты её понимаешь? Она хочет жить дальше. А ты постоянно напоминаешь о прошлом.
— Я не напоминаю! Я просто...
— Ты — живое воплощение её потери. Ты похожа на Диму. У вас одинаковые жесты. Манера говорить. Даже духи те же. Ей больно тебя видеть.
Трубка выскользнула из рук.
Неужели правда?
Я посмотрела на себя в зеркало. Шестьдесят четыре года. Седые волосы, собранные в пучок. Прямая спина — как у Димы. Родинка над губой — как у него.
Господи.
Но я же не виновата, что похожа на сына!
Следующие две недели я не приходила. Только звонила.
— Викуля, как дела? Полина поела?
— Всё хорошо, Анна Петровна. Спасибо.
Голос формальный. Холодный.
Однажды я не выдержала. Приехала к школе. Дождалась конца уроков. Увидела внучку.
— Поля!
Девочка обернулась. Лицо осветилось.
— Баба Аня!
Подбежала. Обняла. Тёплая. Родная.
— А что ты тут?
— Хотела тебя увидеть. Как дела?
— Нормально. Мама сказала, ты больше не будешь приходить.
Внутри всё оборвалось.
— Почему она так сказала?
Полина пожала плечами.
— Не знаю. Сказала, у тебя свои дела.
В этот момент из школы вышла Виктория. Увидела нас. Лицо окаменело.
— Полина, иди в машину.
Девочка послушно ушла.
Виктория подошла ближе.
— Зачем вы здесь?
— Я хотела увидеть внучку.
— Договаривайтесь со мной. Не караульте ребёнка у школы.
— Я не караулю! Просто...
— Просто вы не можете отпустить. Ни Диму. Ни нас.
Её голос дрожал. Впервые за три месяца я увидела эмоцию.
— Викуля...
— Анна Петровна, я понимаю вашу боль. Правда. Но у меня своя жизнь. Своя дочь. Мне надо жить дальше. А с вами... с вами я застреваю в прошлом.
— Полина — это не прошлое! Это живой ребёнок!
— Именно! Живой! А вы превращаете её в памятник Диме! Смотрите на неё и видите его! Говорите с ней его словами! Дарите книги, которые он любил!
Я хотела возразить. Но слова застряли в горле.
Потому что это была правда.
Каждый раз, глядя на Полину, я видела сына. Семилетнего мальчишку с растрёпанными волосами. Двенадцатилетнего подростка, который приносил из школы пятёрки. Двадцатилетнего юношу в день свадьбы.
Виктория смотрела на меня долгим взглядом.
— Мне жаль. Но мне нужна дистанция.
Она развернулась и ушла к машине.
Я стояла у школьной ограды, пока их машина не скрылась за поворотом.
Вечером позвонила Людмила.
— Ну что, поговорила?
Я молчала.
— Анна, я понимаю. Ты потеряла сына. Это страшно. Но ты не можешь требовать от Вики, чтобы она компенсировала твою утрату.
— Я не требую...
— Требуешь. Ты хочешь видеть Полину каждый день. Хочешь быть частью их жизни. Но ты забываешь: Вика тоже потеряла мужа. Ей тридцать лет. Она имеет право начать жизнь заново.
— А Полина?
— Полина останется твоей внучкой. Но на условиях Вики.
— Каких условиях?
— Редких встреч. Праздников. Дней рождений. Но не ежедневного присутствия.
Это было как приговор.
Месяц я не звонила. Терпела. Занималась дачей. Консервировала. Пересаживала цветы. Пыталась отвлечься.
Не получалось.
Каждый вечер я смотрела на фотографии. Дмитрий в два года. В пять. В десять. В день выпускного. На свадьбе с Викой. С новорождённой Полиной на руках.
А последнее фото: мы втроём. Дима, я и внучка. Восемь лет назад. Зоопарк. Полине год. Она сидит на плечах у отца, смеётся. Я рядом, обнимаю сына за талию.
Счастливые.
Живые.
Целые.
На Новый год Виктория прислала сообщение:
«Анна Петровна, мы с Полиной встретим праздник у моих родителей. Поздравляю вас. Желаю здоровья».
Коротко. Официально.
Я встретила Новый год одна. Села за стол с салатом оливье, который всегда готовила для Димы. Включила телевизор. Не смотрела.
В полночь подняла бокал.
— За тебя, сынок.
Выпила. Заплакала.
Впервые с похорон.
В марте мне позвонила Вера Ивановна, соседка Виктории.
— Анна Петровна, вы знаете, что Виктория встречается с кем-то?
Сердце ухнуло.
— Что?
— Ну, мужчина приходит. Два раза видела. Приятный такой. С цветами.
Я положила трубку.
Встречается.
Прошло полгода. Всего полгода.
Неужели она уже...
Стоп.
А почему нет?
Ей тридцать лет. Она молода. Красива. Имеет право на личную жизнь.
Но так быстро?
Я металась по квартире. Хотела позвонить. Спросить. Потребовать объяснений.
Но какое я имею право?
Она больше не моя невестка. Дмитрий умер. Юридически мы чужие люди.
Только Полина нас связывает.
И то — на расстоянии вытянутой руки.
В мае пришло приглашение на день рождения Полины. Напечатанное. Официальное.
«Приглашаем вас на празднование десятилетия Полины Дмитриевны».
Дата. Время. Адрес кафе.
Я пришла с подарком. Набором книг про волшебниц. Тот самый, что не успела подарить полгода назад.
В кафе было человек двадцать. Одноклассники Полины. Их родители. Родители Виктории.
И мужчина. Лет тридцати пяти. Рубашка. Джинсы. Улыбка.
Он стоял рядом с Викой. Близко.
Слишком близко.
Внучка подбежала ко мне.
— Баба Аня! Ты пришла!
Обняла. Крепко.
— Конечно пришла, солнышко. С днём рождения.
Протянула подарок.
Полина развернула. Глаза загорелись.
— О-о-о! Спасибо! Это же продолжение!
Она побежала показывать подружкам.
Я огляделась. Виктория смотрела на меня с другого конца зала. Кивнула. Вежливо. Отстранённо.
Я подошла.
— Здравствуй, Викуля.
— Здравствуйте, Анна Петровна. Спасибо, что пришли.
Пауза.
Мужчина протянул руку.
— Игорь. Приятно познакомиться.
Я пожала. Рука тёплая. Крепкая.
— Анна.
Неловкое молчание.
Виктория заговорила первой:
— Игорь работает со мной. В больнице. Мы... встречаемся.
Она сказала это прямо. Без извинений.
Я кивнула.
— Понятно.
Что ещё сказать?
«Рано»?
«Как ты могла»?
«А Дима»?
Но я промолчала.
Потому что она имеет право.
Праздник прошёл. Торт. Свечи. Песни. Полина смеялась. Игорь подшучивал над девочками. Виктория улыбалась.
А я сидела в углу и чувствовала себя лишней.
Чужой на празднике собственной внучки.
Когда гости разошлись, я попрощалась.
— Спасибо за приглашение.
Виктория проводила до выхода.
— Анна Петровна, я знаю, это тяжело. Но жизнь продолжается.
— Я понимаю.
— Игорь — хороший человек. Полина его приняла.
— Рада за вас.
Я действительно пыталась быть рада.
Но внутри было пусто.
Летом Виктория позвонила сама.
— Анна Петровна, мы с Игорем женимся. В сентябре. Хотели бы, чтобы вы пришли.
Тишина.
— Анна Петровна?
— Да. Я здесь. Поздравляю.
— Спасибо. Пришлю приглашение.
После этого звонка я три дня не вставала с постели.
Людмила приезжала. Причитала. Заставляла есть.
— Анна, ну нельзя так.
— Она выходит замуж. Через год после смерти Димы.
— Полтора. И это её право.
— Но Полина...
— Полина получит отца. Пусть не родного, но заботливого. Это плохо?
Я не знала, что ответить.
На свадьбу я не пошла.
Отправила подарок. Деньги в конверте. И записку:
«Желаю счастья. Извините, не смогу присутствовать. Здоровье».
Здоровье было ни при чём.
Просто не могла.
Не могла видеть, как Виктория в белом платье стоит рядом с другим мужчиной.
Как Полина называет его папой.
Как моего сына стирают из их жизни.
Через месяц после свадьбы позвонила Вера Ивановна.
— Анна Петровна, они переезжают. Квартиру продают.
— Куда?
— Игорь купил дом в пригороде. Большой, с участком. Для Полины хорошо — воздух, природа.
Дом в пригороде.
Ипотечную квартиру, где жил Дмитрий, продают.
Стирают последние следы.
Я приехала туда ночью. Стояла под окнами. Второй этаж. Окна светились.
Там, за этими стенами, мой сын делал первые шаги. Говорил первые слова. Там я качала его по ночам, когда болел. Там он привёл Вику. Там родилась Полина.
Теперь это просто недвижимость. Квадратные метры на продажу.
Утром я написала Виктории:
«Можно мне приехать? Попрощаться с квартирой».
Ответ пришёл через час:
«Конечно. Приезжайте в субботу».
Я пришла с цветами. Белые хризантемы. Дмитрий любил.
Виктория открыла дверь. Коробки в коридоре. Вещи на полу.
— Проходите. Извините за беспорядок.
Я бродила по комнатам. Пустые стены. Голые окна. Чужое пространство.
Детская комната Полины. Здесь стояла кроватка. Розовые обои. Теперь ободранные, с пятнами от плакатов.
Спальня. Здесь спали Дима и Вика. Смеялись. Мечтали. Здесь узнали, что будет ребёнок.
Кухня. Здесь мы пили чай. Обсуждали планы. Строили будущее.
Будущее, которого больше нет.
Виктория стояла в дверях.
— Анна Петровна, хотите чаю?
— Нет, спасибо.
Я подошла к окну. Вид на детскую площадку. Дима качался там на качелях. Я помню, как он упал и разбил коленку. Я заклеивала пластырем, целовала, утешала.
— Вика, — я обернулась, — ты стираешь его из памяти?
Она вздрогнула.
— Нет. Я просто... иду дальше.
— А Полина?
— Что — Полина?
— Она помнит отца?
Пауза.
— Ей было шесть, когда он умер. Конечно, помнит. Но... детская память коротка. Игорь для неё сейчас важнее.
— Потому что ты так решила.
— Нет. Потому что так сложилось.
Мы стояли по разные стороны комнаты. Между нами — пустота. Буквальная и фигуральная.
— Анна Петровна, — Виктория заговорила тихо, — я понимаю вашу боль. Вы потеряли единственного сына. Это страшно. Но я не могу компенсировать вашу утрату. Полина — не замена Диме. Она отдельный человек.
— Я знаю.
— Нет, не знаете. Вы смотрите на неё и видите его. Хотите, чтобы она росла такой же. Любила то же. Мечтала о том же. Но у неё своя жизнь.
— Я просто хочу быть рядом.
— Рядом — это сколько? Каждый день? Каждую неделю? Я не могу так жить. Мне нужна свобода. Своя семья. Без постоянного напоминания о прошлом.
— Я и есть это прошлое?
Виктория кивнула.
— Да. Извините.
Мы замолчали.
Где-то внизу кричали дети. Жизнь продолжалась. Для всех, кроме меня.
— Когда переезжаете? — спросила я.
— Через две недели.
— Далеко?
— Километров сорок от города.
— Понятно.
Ещё один барьер. Географический.
Я направилась к выходу. У порога обернулась:
— А я могу видеть Полину?
— Конечно. На праздниках. Днях рождениях.
— Только?
Виктория смотрела прямо:
— Анна Петровна, я не запрещаю вам общаться с внучкой. Но на моих условиях. Редко. Дозированно. Без попыток заменить ей отца.
— Я не пытаюсь...
— Пытаетесь. Каждый раз. Каждым словом. Каждым жестом.
Она права.
Я знала это.
Но признать было больно.
Осенью я попала в больницу. Сердце. Скорая. Реанимация.
Людмила звонила Виктории. Та приехала. С Полиной.
Внучка стояла у кровати, держала за руку.
— Баба Аня, ты выздоровеешь?
— Конечно, солнышко.
Полина обняла меня. Тепло. Живое. Родное.
— Я скучаю.
— Я тоже.
Виктория стояла в сторонке. Молчала.
Когда девочку увели в коридор, она подошла ближе:
— Анна Петровна, если что-то случится... Полина будет помнить вас. Я обещаю.
— Но только по праздникам?
Виктория вздохнула:
— Я не монстр. Просто... берегу себя. Берегу дочь. Мне нельзя постоянно возвращаться в прошлое. Понимаете?
— Пытаюсь.
Я выписалась через неделю.
Полина звонила каждый вечер:
— Баба, как ты? Лекарства пьёшь?
Слышала её голос — и оживала.
Но потом звонки стали реже. Раз в неделю. Раз в две недели. Раз в месяц.
Жизнь девочки наполнялась другим. Новый дом. Новая школа. Новый папа.
Я становилась воспоминанием.
На восьмидесятилетие мне устроили скромное застолье. Людмила, несколько подруг по даче.
Полина приехала с Викторией. Привезла торт. Самодельный, кривоватый, но от души.
— Бабуль, я сама пекла!
Обняла меня. Уже почти подросток. Тринадцать лет. Выше меня на голову.
Мы сидели за столом. Полина болтала о школе, о друзьях, о планах на лето.
— Мы с папой поедем на рыбалку! Он обещал научить меня ловить щуку!
Папой она называла Игоря.
Я улыбалась. Кивала. Радовалась.
А внутри умирала.
Потому что «папа» — это был Дмитрий. Мой сын. Её отец.
Но для Полины он стал историей. Фотографией в рамке. Именем на надгробии.
Виктория заметила мой взгляд.
— Анна Петровна, хотите прогуляемся?
Мы вышли на балкон.
— Я знаю, что вы думаете, — начала она.
— Не уверена.
— Думаете, я стираю Диму из памяти дочери. Но это не так. Мы говорим о нём. Смотрим фотографии. Ходим на кладбище. Но жизнь идёт вперёд. Полина растёт. Ей нужен живой отец. Рядом. Сейчас.
— А Дмитрий?
— Дмитрий всегда будет её отцом. Биологическим. Но Игорь — тот, кто рядом. Кто водит на рыбалку. Кто помогает с уроками. Кто любит её как родную.
Я смотрела на город. Огни. Машины. Сутолока.
Где-то там, на кладбище, лежит мой сын.
А я здесь. Живу. Старею. Одна.
— Вика, а если я попрошу... Можно мне чаще видеть Полину?
Она помолчала.
— Анна Петровна, я не против. Но вы должны принять правила. Полина — моя дочь. Игорь — её отчим. Вы — бабушка. Любимая, важная, но не центр её вселенной. Согласны?
Выбора не было.
— Согласна.
После этого я стала приезжать раз в месяц. Привозила гостинцы. Спрашивала про дела. Слушала рассказы.
Полина встречала радостно. Но быстро убегала к своим делам. Подружки. Интернет. Хобби.
Я сидела на кухне с Викой. Пили чай. Молчали.
Отношения наладились. Но стали формальными. Вежливыми. Пустыми.
Я приняла это.
Потому что альтернатива — не видеть внучку вообще.
Сейчас Полине шестнадцать.
Я вижу её три-четыре раза в год. Дни рождения. Новый год. Иногда летом.
Она выросла красивой. Умной. Доброй.
Совсем не похожа на Диму. Время стёрло сходство. Или я просто забыла, как он выглядел в её возрасте.
Виктория счастлива. У них с Игорем двое общих детей. Мальчики. Три года и год.
Полина обожает братьев. Нянчится. Играет.
А я сижу в гостях. Смотрю на эту семью. И понимаю:
Я здесь чужая.
Не потому что Виктория плохая. Не потому что Полина разлюбила.
Просто время идёт. Люди меняются. Связи рвутся.
Дмитрий умер семнадцать лет назад.
Для Полины он почти незнакомец. Человек с фотографий. История из прошлого.
Она не виновата.
Виктория не виновата.
Никто не виноват.
Просто так устроена жизнь.
Я стою у окна своей квартиры. Смотрю на закат.
Через час приедет Полина. Впервые за полгода. Привезёт мне продукты. Посидит минут двадцать. Убежит к друзьям.
Я приготовила пирог. Тот самый, что Дима любил.
Но Полина не любит выпечку. Сидит на диете.
Пирог останется. Я буду есть его одна. Вспоминая.
Может, я должна была бороться? Требовать? Настаивать на своих правах бабушки?
Но какой ценой?
Судами? Скандалами? Разрывом всех связей?
Я выбрала по-другому. Отступила. Приняла правила Виктории.
Сохранила хоть что-то.
Редкие встречи. Короткие звонки. Поздравления в мессенджерах.
Это мало.
Это не то, что я хотела.
Но это всё, что у меня есть.
И я благодарна даже за это.
Дверной звонок.
Полина стоит на пороге. Улыбается. Протягивает пакеты:
— Привет, бабуль. Как дела?
— Хорошо, солнышко. Проходи.
Она входит. Оглядывается.
— Ты тут ничего не меняла с прошлого раза?
— Нет. Зачем?
Полина пожимает плечами. Садится за стол. Достаёт телефон.
Я ставлю чайник. Нарезаю пирог.
— Поля, хочешь?
— Не, спасибо. Я на диете.
Конечно.
Я сажусь напротив. Смотрю на внучку.
Она листает ленту. Улыбается чему-то. Пишет сообщения.
Не замечает меня.
Я молчу. Боюсь спугнуть момент.
Через пятнадцать минут Полина встаёт:
— Бабуль, мне пора. Встречаюсь с подругой.
— Уже?
— Ну да. Ты же знаешь, я занятая.
Обнимает меня. Быстро. На ходу.
— Пока. Звони, если что.
Дверь закрывается.
Я сижу за столом. Перед мной — нетронутый пирог. Остывший чай.
Тишина.
Та самая тишина, которая сопровождает меня семнадцать лет.
С того дня, как умер Дмитрий.
С того дня, как Виктория сказала: «Мне нужна дистанция».
С того дня, как я поняла: не могу вернуть сына.
Не могу заменить его внучкой.
Не могу требовать любви.
Могу только ждать. Надеяться. Принимать крохи внимания.
И благодарить за них.
Потому что это всё, что у меня есть.
Телефон молчит.
Пирог остывает.
Закат гаснет за окном.
А я сижу.
И жду следующего праздника.
Когда Полина снова приедет.
На двадцать минут.