— Вика, ну пожалуйста, — Дима стоял на коленях посреди зала. — Ну что тебе стоит?
Виктория смотрела на мужа и не узнавала. Тридцать восемь лет, директор логистической компании, а сейчас — на коленях. Из-за квартиры.
— Встань, — сказала она тихо. — Не надо так.
— Надо! — он схватил её за руку. — Мама больная! Ей нужна операция! Триста тысяч! Где я их возьму?!
— У тебя же бизнес.
— Бизнес в кредитах! Я и так по уши в долгах! А твоя квартира простаивает! Продай её! Мама выздоровеет, потом вернём!
Виктория высвободила руку. Прошла на кухню. Налила воды из фильтра. Выпила залпом. Руки дрожали.
Квартира. Однушка на Заречной. Досталась от бабушки четыре года назад. Тридцать два квадрата, четвёртый этаж, панелька. Бабушка Тамара жила там с шестидесятого года. Растила Викину маму. Потом помогала растить саму Вику.
Когда бабушка умерла в две тысячи двадцатом, завещание было коротким: "Квартиру — внучке Виктории."
Дима тогда сказал:
— Сдавай. Хорошие деньги будут.
И Вика сдавала. Двадцать тысяч в месяц. Не густо, но стабильно. Деньги шли на ремонт их собственной трёшки, на отпуск, на машину.
А теперь Дима хочет продать.
Он вошёл на кухню. Лицо красное. Глаза блестят.
— Ты понимаешь, что мама может умереть?! — выкрикнул он.
— Понимаю. Но это не моя мама.
Дима побледнел. Открыл рот. Закрыл. Потом развернулся и хлопнул дверью.
Виктория осталась стоять у раковины. В горле застрял ком. Внутри всё сжалось.
Анна Сергеевна действительно болела. Рак молочной железы, вторая стадия. Нужна операция. Платная — быстрее, качественнее. Бесплатная — очередь на полгода.
Виктория не была монстром. Ей было жаль свекровь. Но триста тысяч — это деньги. Большие деньги. А продажа квартиры — это навсегда.
Она села за стол. Открыла ноутбук. Нашла калькулятор. Посчитала.
Квартира стоила два миллиона. После продажи — триста на операцию. Остаток... куда? В общий бюджет? На бизнес Димы? На что угодно, только не её.
Потому что это была не просто квартира. Это была последняя связь с бабушкой. Единственное, что по-настоящему принадлежало ей.
Вечером Дима не вернулся. Написал: "Ночую у мамы."
Виктория легла спать одна. Долго не могла заснуть. В голове крутились мысли: а вдруг он прав? А вдруг она эгоистка? А вдруг Анна Сергеевна правда умрёт, и Дима никогда не простит?
Утром пришла эсэмэска от свекрови:
"Виктория, я знаю, Дима просил. Не хочу давить. Но если можешь помочь — помоги. Я не прошу даром. Верну всё. Честное слово."
Виктория посмотрела на экран. Потом позвонила подруге Ольге.
— Слушай, — сказала Ольга, когда услышала историю, — а зачем ты вообще замужем?
— Что?
— Ну серьёзно. Муж на коленях умоляет продать твоё имущество ради мамы. Мама обещает вернуть. Ты понимаешь, что не вернёт?
— Может, вернёт...
— Вика, ты работаешь медсестрой. Зарплата сорок тысяч. Дима зарабатывает сто. Квартира — твоя единственная подушка безопасности. Продашь — останешься ни с чем.
— Но она же больная.
— Больная — это не индульгенция. Ты не обязана спасать чужих родителей. Даже родителей мужа.
Виктория повесила трубку. Ольга права. Но почему так тошно?
Вечером Дима вернулся. Молчал. Не ужинал. Сидел в зале, уткнувшись в телефон.
Через два дня позвонила Анна Сергеевна.
— Викуля, можно к тебе приехать? Поговорить нужно.
Виктория согласилась. Свекровь приехала через час. Худая, бледная, с платком на голове. Химиотерапия началась месяц назад.
Сели на кухне. Анна Сергеевна налила себе чай. Долго молчала.
— Я не хочу просить, — сказала она наконец. — Но Дима сказал, что ты отказала. И я решила: поговорю сама.
— Анна Сергеевна...
— Подожди. Выслушай. Мне пятьдесят девять лет. Я всю жизнь работала на заводе. Пенсия — четырнадцать тысяч. Квартиры нет. Живу в съёмной. Накоплений нет. Дима помогает, но у него свои долги. Я понимаю: ты не обязана. Но если не продашь квартиру — я, может, не доживу до бесплатной операции.
Виктория смотрела в стол. Внутри что-то рвалось.
— Я верну, — продолжала свекровь. — Найду работу после операции. По пятьдесят тысяч в месяц буду отдавать. Честно.
— А если не найдёте?
Анна Сергеевна замолчала. Потом тихо:
— Тогда извини.
Она ушла. Виктория осталась сидеть за столом. Чай остыл. За окном темнело.
Ночью она не спала. Лежала, глядя в потолок. Дима спал рядом, отвернувшись.
Утром она приняла решение.
Позвонила риелтору.
— Здравствуйте. Хочу узнать рыночную стоимость квартиры.
— Адрес?
— Заречная, дом двенадцать.
— Сейчас... Два миллиона сто. Можем продать за месяц.
— Спасибо. Я подумаю.
Она повесила трубку. Потом позвонила Диме.
— Дим, давай встретимся. Надо поговорить.
Встретились в кафе на Мира. Дима пришёл с надеждой в глазах.
— Ты согласна?
— Нет.
Он застыл.
— Что — нет?
— Не согласна продавать квартиру.
— Вика...
— Слушай. Я подумала. Если продам — останусь ни с чем. Это моя единственная собственность. Единственная страховка. Если с тобой что-то случится, если мы разведёмся, если я останусь без работы — эта квартира спасёт меня. Или наших детей, если они появятся.
— У мамы рак!
— Знаю. И мне очень жаль. Но я не могу отдать всё, что у меня есть, за обещание вернуть. Потому что не вернут. Ты сам в долгах. Твоя мама без работы. Откуда триста тысяч? Неоткуда.
Дима сжал кулаки.
— Значит, ты готова смотреть, как моя мать умирает?
— Нет. Я готова помочь деньгами. Пятьдесят тысяч могу дать. Это мои накопления. Но квартиру — нет.
— Пятьдесят тысяч?! Это копейки!
— Это всё, что у меня есть.
Дима встал. Швырнул салфетку на стол.
— Ты эгоистка. Я думал, ты другая. Ошибся.
Он ушёл. Виктория осталась сидеть за столом. Люди вокруг смотрели. Она допила кофе. Расплатилась. Вышла на улицу.
Шёл дождь. Холодный, колючий, осенний. Ноябрь две тысячи двадцать четвёртого выдался мерзким.
Вечером она пришла домой. Дима сидел в зале. Рядом — Анна Сергеевна. Обе с красными глазами.
— Садись, — сказал Дима холодно.
Виктория села.
— Мы тут посоветовались, — начала свекровь. — И решили: может, ты сдашь квартиру не за двадцать, а за тридцать? Найдутся люди. И за год накопим триста.
— За год вы не доживёте до операции.
Анна Сергеевна вздрогнула.
— Почему ты так?!
— Потому что правда. Доктор сказал: операция нужна в ближайшие три месяца. Максимум четыре. А вы предлагаете копить год.
— Тогда полгода! Сдавай за сорок!
— За сорок никто не снимет однушку на Заречной.
— А ты попробуй!
Виктория посмотрела на свекровь. Потом на мужа.
— Нет, — сказала она. — Я не буду искать жильцов за нереальную цену. Я не буду продавать квартиру. Я дам пятьдесят тысяч. Это максимум.
Дима встал.
— Тогда съезжай.
— Что?
— Съезжай отсюда. Это моя квартира. Оформлена на меня. Я купил её до брака. Хочешь быть эгоисткой — будь. Но не здесь.
Виктория почувствовала, как внутри всё оборвалось. Она медленно поднялась.
— Хорошо.
Пошла в спальню. Достала сумку. Начала складывать вещи. Руки дрожали. В глазах темнело.
Дима стоял в дверях.
— Ты серьёзно?
— А ты?
Он не ответил. Только отвернулся.
Виктория собрала вещи за полчаса. Взяла документы, ноутбук, одежду. Вышла из квартиры, не оборачиваясь.
Спустилась на первый этаж. Остановилась. Достала телефон. Позвонила Ольге.
— Привет. Можно к тебе переночевать?
— Что случилось?
— Дима выгнал.
— Приезжай. Сейчас же.
Виктория приехала через двадцать минут. Ольга открыла дверь, обняла молча.
— Чай? Кофе?
— Коньяк.
Сидели на кухне до трёх ночи. Ольга слушала, кивала, злилась.
— Он идиот, — сказала она. — Полный идиот. Мать важнее жены — это диагноз.
— Может, я правда эгоистка?
— Нет. Ты нормальная. Это они ненормальные.
Утром Виктория пошла на работу. В больнице было тихо. Рутина помогала не думать.
Вечером позвонил Дима.
— Вика. Давай поговорим.
— О чём?
— О нас. Ну нельзя же так. Приезжай. Обсудим.
— Обсуждать нечего. Ты выгнал меня из дома. Это всё, что мне нужно знать.
— Я был зол!
— Злость — не оправдание.
Она повесила трубку. Через час он написал:
"Прости. Я неправ. Вернись. Пожалуйста."
Виктория смотрела на экран. Потом выключила телефон.
Через неделю позвонила Анна Сергеевна.
— Виктория, я нашла деньги.
— Где?
— Взяла кредит. Под залог Диминой квартиры. Операция через две недели.
— Поздравляю.
— Спасибо... Извини за всё. Я была не права. Требовала от тебя невозможного.
— Ничего.
— Дима очень переживает. Скучает. Может, вы помиритесь?
— Не знаю, Анна Сергеевна. Честно — не знаю.
Она повесила трубку. Легла на диван. Закрыла глаза.
В голове крутилась мысль: а что, если согласиться? Вернуться. Простить. Забыть.
Но забыть не получится. Потому что она запомнила. Как он стоял на коленях. Как требовал продать квартиру. Как выгнал из дома.
А ещё запомнила слова Ольги: "Мать важнее жены — это диагноз."
Через месяц Анна Сергеевна сделала операцию. Успешно. Виктория узнала случайно — Дима написал общим знакомым в чат.
Ещё через два месяца он подал на развод.
Виктория не сопротивлялась. Подписала бумаги. Имущество не делили — оно было оформлено раздельно.
Когда всё закончилось, она сидела в той самой однушке на Заречной. Жильцы съехали как раз вовремя.
Квартира была пустой. Старая мебель, обои семидесятых, скрипучий паркет. Но своя.
Виктория подошла к окну. За стеклом — серый двор, детская площадка, гаражи. Ничего особенного.
Но это было её. Только её.
Она достала телефон. Написала Ольге:
"Спасибо. Ты была права."
Ответ пришёл через минуту:
"Всегда. Как ты?"
"Нормально. Живу."
И это была правда. Она жила. Одна. Без мужа. Без свекрови. Без их требований и претензий.
С квартирой. С работой. С собой.
Может, это и есть победа. Не громкая. Не красивая. Но настоящая.
Виктория закрыла глаза. Прислонилась лбом к холодному стеклу.
Жизнь продолжалась. Без Димы. Без обещаний. Без жертв.
И это было правильно.