— Танюш, ну пожалуйста, последний раз, — голос Светланы дрожал. — Мне правда больше некуда обратиться.
Я стояла у окна и смотрела на мокрый асфальт. Октябрь в нашем городе всегда был серым и беспросветным. Как эти разговоры. Третий за год.
— Сколько? — спросила я, не оборачиваясь.
— Двести тысяч. Банк даёт неделю. Потом начнут описывать имущество.
Двести тысяч. У меня на счету было двести пятьдесят. Накопленные за два года. На ремонт в квартире, на новый холодильник, на поездку с Настей к морю летом. Впервые за пять лет мы могли себе позволить отпуск.
— Светка, мы уже проходили это в марте. И в июне.
— Я же вернула!
— Через полгода. Частями. И то после того, как Олег ездил к тебе три раза выбивать.
Она замолчала. Я слышала её дыхание в трубке — прерывистое, с всхлипами. Раньше я бы сдалась. Раньше я чувствовала вину, когда она плакала. Но сейчас внутри была пустота.
— Приезжай завтра. Поговорим, — сказала я и отключилась.
Олег сидел на кухне с кружкой чая. Увидев моё лицо, он нахмурился.
— Опять?
— Опять.
— И что будешь делать?
Я села напротив, обхватив ладонями свою кружку. Чай был холодным. Как всё между нами в последнее время.
— Не знаю. Она же сестра. Одна у меня.
— У тебя есть дочь. И муж. Которые живут в квартире, где обваливается штукатурка и течёт кран. Потому что каждый раз, когда мы собираем деньги на ремонт, твоя сестра влезает в очередную яму.
Он был прав. Как всегда. Олег умел видеть вещи такими, какие они есть. Без эмоций, без жалости, без надежды на то, что люди меняются.
— Я поговорю с ней завтра. Дам последний шанс.
— Танюха, ты уже давала последний шанс. Дважды.
Я не ответила. Потому что знала — он прав. Но отказать сестре было всё равно что отрезать кусок от себя. Мы росли вдвоём, делили комнату, одежду, секреты. После смерти отца я обещала ему заботиться о ней. «Ты старшая, Танюша. Ты сильнее». Он верил в это. А я пыталась соответствовать.
Светлана приехала на следующий день в час дня. Я как раз вернулась с ночной смены — уставшая, с налитыми свинцом ногами. Она стояла у подъезда в дорогом пальто и сапогах на шпильках. Накрашенная, ухоженная. И совершенно несчастная.
— Заходи, — я кивнула на дверь.
Мы поднялись молча. Она оглядывала лестничную клетку, облупленные стены, граффити на дверях. В её квартире в Казани такого не было. Там был ремонт, паркет, панорамные окна. Пока её не выселили за долги месяц назад.
— Кофе будешь? — спросила я, заходя на кухню.
— Не надо. Таня, я знаю, как это выглядит. Знаю, что ты думаешь. Но я действительно пыталась.
— Куда делись деньги? — я села напротив неё. — Те, что я дала в марте. Сто пятьдесят тысяч. На закрытие кредита в «Тинькофф».
— Закрыла. Честно. А потом взяла в «Альфе». Мне предложили выгодные условия, я думала...
— Ты думала, что это нормально — закрывать один кредит другим? Светка, тебе тридцать восемь лет. Ты взрослый человек.
Она сжала губы. Я видела, как дрожат её пальцы, сцепленные в замок на коленях.
— Мне предложили должность менеджера по продажам. Оклад тридцать пять плюс проценты. Я выйду через месяц. Верну тебе всё. С процентами. Обещаю.
— Ты обещала в прошлый раз. И в позапрошлый. Помнишь, в июне? «Танюш, я устроилась в салон красоты администратором. Через три месяца рассчитаюсь». Где эти три месяца?
— Владелица оказалась стервой. Задерживала зарплату. Я ушла.
— Конечно. Ты всегда уходишь. Потому что кругом стервы, козлы и мошенники. Но никогда — потому что ты сама не тянешь.
Слова вырвались сами. Жёсткие, режущие. Она вздрогнула, как от удара.
— Таня...
— Нет. Слушай меня. Когда умер папа, он оставил нам дом. Половина тебе, половина мне. Ты продала свою часть за миллион двести. Год назад. Куда делись деньги?
— Вложила в открытие магазина. С партнёром.
— Магазин прогорел?
— Партнёр обанкротился. Мы закрылись через четыре месяца.
Я встала и налила себе воды. Руки тряслись. Внутри нарастала ярость — холодная, сжимающая горло.
— Ты знаешь, сколько я зарабатываю? — я повернулась к ней. — Тридцать две тысячи. Медсестра реанимации, сутки через двое. Олег — сорок. Водитель маршрутки. Мы вдвоём даём Насте на репетитора три тысячи в месяц. Ей в этом году ЕГЭ. Мы экономим на всём. У меня нет новой одежды второй год. Последний раз в кафе мы ходили на мой день рождения. В прошлом году. Ты понимаешь, о чём я говорю?
Она молчала, глядя в пол.
— А ты приезжаешь и просишь двести тысяч. В третий раз за год. На закрытие очередного кредита, который ты взяла, чтобы закрыть предыдущий. И обещаешь, что вернёшь. Как ты вернёшь, Света? На зарплату менеджера, которой у тебя ещё нет?
— У меня есть план...
— У тебя всегда есть план! — я повысила голос. — Магазин, салон, фриланс, онлайн-школа, партнёрство. Каждый раз новый план. И каждый раз ты приезжаешь ко мне с протянутой рукой.
Она заплакала. Тихо, сжавшись на стуле. Мне стало её жалко. Как всегда. Но жалость больше не работала.
— Я не дам тебе денег, — сказала я. — Ни двести тысяч, ни сто, ни рубля. Потому что это не поможет. Ты потратишь их, влезешь в новый долг и через полгода приедешь снова.
Она подняла голову. Глаза красные, тушь потекла.
— Но банк...
— Иди в банк. Договаривайся о реструктуризации. Или банкроться. Но это твоя проблема, Светлана. Твоя. Не моя.
— Ты бросаешь меня? Родную сестру?
Я усмехнулась. Горько, зло.
— Я не бросаю. Я перестаю спасать. Это разные вещи. Ты тонешь, Света. Но я не обязана прыгать за тобой каждый раз, когда ты сама ныряешь в омут. У меня своя семья. Своя жизнь. И я больше не буду жертвовать ею ради твоих иллюзий.
Она встала, схватила сумку.
— Значит, так, — голос дрожал от обиды. — Значит, для тебя деньги важнее родной крови.
— Нет. Для меня важнее моя дочь. И здравый смысл. Ты прожигаешь жизнь, а я расхлёбываю последствия. Это закончилось. Сегодня.
Она вышла, хлопнув дверью. Я стояла посреди кухни и слушала, как стихают её шаги на лестнице. Потом села на пол и заплакала. Первый раз за много лет.
Вечером позвонила мать.
— Танечка, Света мне всё рассказала. Как ты могла?
— Легко, мам. Очень легко.
— Она же в беде!
— Она всегда в беде. Потому что сама создаёт эти беды.
— Но она же сестра тебе!
— Я знаю. Именно поэтому я больше не буду помогать ей разрушать свою жизнь.
Мать говорила ещё минут десять. О семье, о долге, о том, что папа бы не одобрил. Я слушала молча. Потом попрощалась и отключила телефон.
Олег обнял меня на кухне.
— Молодец, — сказал он тихо. — Знаю, как тебе тяжело.
— Мне кажется, я чудовище.
— Ты не чудовище. Ты просто устала быть спасательным кругом для человека, который не хочет плыть сам.
Настя вышла из комнаты, села рядом.
— Мам, а правда, что тётя Света опять просила денег?
— Правда.
— И ты отказала?
— Да.
Она помолчала, потом обняла меня.
— Я горжусь тобой. Правда. Ты сильная.
Прошло три месяца.
Светлана не звонила. Мать тоже. Я знала от знакомых, что сестра объявила себя банкротом, переехала к подруге, устроилась продавцом в магазин одежды. Жила скромно, без кредитов, без планов на миллион. Впервые за много лет.
Мы с Олегом начали ремонт. Медленно, своими руками, на те деньги, что копили. Настя сдала первый пробный ЕГЭ на восемьдесят баллов. Мы ходили в кафе праздновать. Сидели втроём, ели пиццу и смеялись над глупыми шутками.
— Мам, а ты жалеешь? — спросила Настя.
— О чём?
— Что отказала тёте.
Я подумала. Честно подумала.
— Нет. Я жалею только, что не сделала этого раньше.
Олег сжал мою руку под столом. Настя улыбнулась.
В апреле позвонила мать.
— Таня, Света хочет с тобой увидеться.
— Зачем?
— Поговорить. Она изменилась. Ты бы видела.
— Мам, я не хочу. Пусть живёт своей жизнью. А я — своей.
— Но вы же сёстры...
— Были. Теперь мы просто два человека с общим прошлым.
Я положила трубку. Олег смотрел на меня с кухни.
— Точно не хочешь встречаться?
— Точно. Я больше не верю в то, что люди меняются. Они просто учатся лучше скрывать, кто они есть.
Он кивнул. Мы допили чай в тишине.
Иногда я думаю о Светлане. Интересно, счастлива ли она. Нашла ли своё место. Или снова ищет лёгкий путь.
Но это больше не моя история. У меня своя. С мужем, который возвращается домой каждый вечер. С дочерью, которая верит в меня. С квартирой, где пахнет свежей краской и новыми обоями.
Светлана выбрала свой путь. Я выбрала свой. И в этом нет ни вины, ни прощения. Есть только честность. С собой. С жизнью. С тем, что иногда любовь — это не про вечное спасение. А про умение отпустить.
Даже если отпускаешь родную кровь.