— Вика, ну ты же понимаешь, что это несерьёзно?
Анна Петровна сидела на моём диване, в моей квартире, пила мой чай и смотрела на меня так, будто я — ребёнок, которому надо объяснить, как устроен мир.
— Что именно несерьёзно? — я поставила чашку на стол.
— Ну вот это твоё... увлечение фотографией. Дима говорит, ты хочешь курсы какие-то закончить. Зачем? У тебя нормальная работа в поликлинике.
Нормальная работа. Медсестра в процедурном кабинете. Восемь часов на ногах, вечные жалобы пациентов и зарплата, которой хватает на еду и проезд. Вот это она называет «нормальным».
— Анна Петровна, я хочу попробовать что-то своё.
— А кто будет Диму кормить, пока ты там в «своём» разбираешься?
Я молчала. Потому что знала: если начну спорить, она уйдёт к Диме жаловаться. А он снова скажет: «Ну мама же хочет как лучше».
Хочет как лучше. Пять лет я слышу эту фразу. Пять лет живу в квартире, которую Анна Петровна купила сыну ещё до нашей свадьбы. Пять лет терплю её советы, замечания и вопросы «А когда же внуки?».
Внуки. Ещё один больной вопрос. Только я никому не говорила правду: у меня эндометриоз. Врачи сказали — шансы есть, но небольшие. Диагноз поставили через год после свадьбы. Я Диме рассказала. Он кивнул, обнял, сказал: «Ничего, попробуем». Но свекрови не сказал. Зачем? «Мама расстроится».
А я, значит, не расстраиваюсь.
Анна Петровна ушла через полчаса. Оставила на столе три тысячи рублей.
— Это тебе. На продукты. Видела, у вас холодильник пустой.
Я не взяла. Она положила купюры на стол и вышла.
Дима пришёл поздно. Сел за стол, открыл ноутбук.
— Мама звонила. Говорит, ты опять с ней грубила.
— Я не грубила. Просто не хочу, чтобы она решала, чем мне заниматься.
— Вика, ну она же переживает. Ты бы видела, как она расстроилась.
— А я? Я должна расстраиваться молча?
Он посмотрел на меня удивлённо. Как будто услышал что-то новое.
— Ты сейчас о чём?
Я не ответила. Встала, пошла в спальню. Легла, уткнулась лицом в подушку. Слёзы не шли. Просто лежала и думала: когда это стало нормой? Когда я превратилась в человека, которого не слышат?
Утром пришло письмо от нотариуса. Я открыла его на работе, сидя в ординаторской.
«Уведомляем, что вы являетесь наследницей Зинаиды Ильиничны Рыбаковой. Сумма наследства составляет пять миллионов рублей».
Пять миллионов.
Зинаида Ильинична — двоюродная бабушка моей мамы. Я видела её один раз, на похоронах дедушки. Старая, сухая женщина с палкой и резким голосом. Она тогда сказала мне: «Ты похожа на Лену. Твою маму. Тоже упрямая».
Мама умерла, когда мне было семнадцать. Рак. Быстрый, злой. Я осталась одна. Жила у тёти, потом съехала, как только устроилась на работу. Встретила Диму в автобусе. Он помог донести сумки. Через полгода сделал предложение.
Я тогда подумала: наконец-то у меня будет семья.
Как же я ошибалась.
Вечером я показала письмо Диме. Он читал долго. Потом свистнул.
— Пять миллионов! Вик, ты понимаешь, что это?
— Понимаю. Это шанс что-то изменить.
— Да! Мы можем помочь Максиму! Он давно хотел машину купить. Для работы. Таксует, говорит, на своей бы заработок был бы в два раза больше.
Максим. Его младший брат. Тридцать два года, трое детей от двух браков, алименты платит через раз. Работает где придётся — то охранником, то курьером. Последние полгода действительно таксует на чужой машине.
— Дим, эти деньги — мои. Я хочу открыть свою фотостудию. Небольшую. Для семейных съёмок.
— Фотостудию? Вика, это же риск. А Максиму реально поможет. Он обещал вернуть.
— Когда? Через десять лет?
Дима нахмурился.
— Ты эгоистка. Семья должна помогать друг другу.
— Какая семья? Твоя мама до сих пор называет меня «девочка Вика», хотя мне тридцать шесть. Максим ни разу даже не поздравил с днём рождения. А ты... ты просто делаешь вид, что слушаешь, когда я говорю.
Он встал. Прошёлся по комнате. Остановился у окна.
— Мама говорит, ты изменилась. Раньше была добрее.
— Раньше я была удобнее. Это разные вещи.
Дима ушёл к матери. Сказал — на пару дней. Я осталась одна. Села на кухне, налила себе чай. Посмотрела на три тысячи, которые всё ещё лежали на столе. Взяла купюры, вышла на балкон. Постояла, глядя на серый двор, на детскую площадку, где кричали дети. Порвала деньги пополам. Выбросила в мусорку.
Анна Петровна пришла на следующий день. Без звонка. Открыла своим ключом.
— Викуля, мы должны поговорить.
Она прошла на кухню, села за стол. Руки сложила перед собой.
— Дима мне всё рассказал. Ты не хочешь помогать Максиму. Это неправильно.
— Почему?
— Потому что семья — это святое. У него дети. Им нужен отец, который может прокормить.
— Анна Петровна, у Максима трое детей от двух женщин. Он платит алименты раз в полгода. Какой из него отец?
— Он старается!
— Нет. Он ждёт, что кто-то решит его проблемы. Как всегда.
Свекровь побледнела. Встала. Голос стал тихим — опасно тихим.
— Значит, так. Ты отказываешь семье. Хорошо. Но знай: эта квартира — моя. Я купила её Диме. Не тебе. Если вы разведётесь, останешься ни с чем.
— У меня пять миллионов. Я куплю свою.
— И останешься одна. Никому не нужна.
Она ушла. Дверь закрыла тихо. Я осталась стоять на кухне. Руки дрожали. Внутри всё горело.
«Никому не нужна».
Я всю жизнь боялась этих слов. После смерти мамы боялась остаться совсем одна. Поэтому терпела. Поэтому молчала. Поэтому была «удобной».
Но сейчас поняла: я уже одна. Просто живу в иллюзии, что у меня есть семья.
Я взяла телефон. Написала Диме: «Я подаю на развод».
Ответ пришёл через час: «Как скажешь».
Всё. Без вопросов, без попыток вернуть. Просто «как скажешь».
Через неделю я сняла однокомнатную квартиру на окраине. Маленькую, с ободранными обоями и скрипучим полом. Но свою. Забрала вещи, пока Димы не было дома. Оставила ключи на столе.
Анна Петровна позвонила вечером.
— Ты разрушила всё. Дима теперь один. Ты хоть понимаешь, что наделала?
— Понимаю. Освободила его от жены, которая ему не нужна.
— Он тебя любил!
— Нет, Анна Петровна. Он любил удобство. Любил, что я молчала. Но меня — не любил. Как и вы.
Я положила трубку. Села на пол посреди пустой комнаты. И впервые за пять лет расплакалась по-настоящему. Не тихо, в подушку. А громко, навзрыд, до икоты.
Плакала не о потерянном браке. О потерянном времени. О том, что пять лет прожила чужой жизнью.
Фотостудию я открыла через полгода. Небольшую, в старом особняке на окраине. Два зала, простой реквизит. Специализация — семейные портреты. Первый месяц клиентов почти не было. Второй — чуть лучше. К третьему пошло.
Однажды пришла женщина с дочкой. Лет сорока, усталое лицо, но добрые глаза.
— Хотим сделать портрет. Вдвоём. Просто так. Для себя.
Я снимала их час. Мама обнимала дочку, они смеялись, потом серьёзно смотрели в камеру. Когда я показала фото, женщина заплакала.
— Спасибо. Я давно хотела такой снимок. Чтобы она помнила... что я её люблю.
Я проводила их до двери. Закрыла студию. Села в кресло, посмотрела на пустой зал.
И вдруг поняла: я счастлива.
Не потому что богата. Не потому что свободна. А потому что делаю то, что хочу. И никто не говорит мне: «Это несерьёзно».
Максим так и не купил машину. Дима женился снова — через год после развода. Анна Петровна мне не звонит.
А я живу в съёмной квартире, работаю в студии, каждый вечер пью чай на балконе. Одна.
И знаешь что? Это не страшно.
Страшно — жить с людьми, которые считают тебя «временной». Которые ждут, что ты будешь удобной, молчаливой, покорной.
Деньги дали мне выбор. Но решение приняла я сама.
И ни разу не пожалела.
Хотя иногда, поздно вечером, когда город засыпает, я думаю: а если бы я тогда отдала деньги? Что бы изменилось?
Ничего. Просто я была бы ещё на пять лет беднее. Не деньгами — собой.
Так что нет. Я не жалею.
Я просто научилась жить для себя. Даже если для кого-то это — эгоизм.
Для меня — спасение.