— Мам, а бабушка сказала, что ты неправильно готовишь макароны.
Полина сказала это между делом, листая телефон. Тринадцать лет, косички, синяк на коленке от физкультуры. Обычная пятница. Я стояла у плиты, помешивала соус.
— Как это — неправильно?
— Ну, она говорит, надо промывать после варки. А ты не промываешь. И ещё она говорит, что в школьной форме надо было взять размер побольше, а ты купила впритык.
Я выключила конфорку. Повернулась к дочери.
— Полин, а откуда бабушка знает про макароны?
— Ну я рассказала. Мы же с ней каждый день видимся.
— Каждый день?
— Ага. Она меня из школы забирает по пятницам. Ну и иногда по средам.
Я села напротив дочери. Медленно.
— Полина. Как это — забирает?
— Ну вот. Звонит учительнице, говорит: "Я бабушка, заберу внучку". И забирает. Мы идём к ней, она мне борщ даёт, потом я домой возвращаюсь.
В груди что-то сжалось. Я достала телефон, позвонила Игорю.
— Ты в курсе, что твоя мать забирает Полину из школы?
Он молчал секунду. Потом вздохнул.
— Лен, ну она же помогает. Тебе легче, правда?
— Легче? Она делает это без моего разрешения!
— Мам, она же бабушка, — подала голос Полина. — Чего ты кипятишься?
Я посмотрела на дочь. На её спокойное лицо, на равнодушие в глазах. И поняла: это уже не первый раз.
На следующий день я пришла к Валентине Ивановне. Она открыла дверь с улыбкой, широкой, гостеприимной.
— Леночка! Заходи, я как раз пирожки достала.
— Валентина Ивановна, нам надо поговорить.
— О чём?
— О том, что вы забираете Полину из школы без моего согласия.
Она моргнула. Потом засмеялась.
— Ой, Лена, ну ты чего? Я же помогаю! Полиночка моя голодная ходит, пока ты на работе. Я её кормлю, она со мной посидит — и домой. Разве это плохо?
— Плохо то, что вы не спросили.
— А зачем спрашивать? Я же бабушка. У меня есть право.
— У вас нет права принимать решения за меня.
Валентина Ивановна выпрямилась. Улыбка исчезла.
— Понятно. Ты решила, что я плохо влияю.
— Я не говорила...
— А по глазам видно. Ты всегда считала, что я вмешиваюсь. Ну так вот, Елена, внучка — это не только твоё. Это моя кровь тоже. И если ты думаешь, что я сижу сложа руки, пока ребёнок один дома шляется, ты ошибаешься.
— Полина не шляется. Она приходит домой после школы.
— В пустую квартиру! Одна! В тринадцать лет! Ты хоть понимаешь, что может случиться?
Я сжала кулаки.
— Полина достаточно взрослая, чтобы два часа побыть одна.
— Ага. А потом ты придёшь и найдёшь её с какими-нибудь друзьями. Или с телефоном, который ты ей купила, вместо того чтобы учить уму-разуму.
— Достаточно. Валентина Ивановна, я прошу вас больше не забирать Полину без моего согласия.
— А если я не послушаю?
— Тогда я поговорю с учителем и запрещу вам это делать официально.
Она встала. Подошла вплотную.
— Ты забыла, кто я. Я мать Игоря. Я бабушка Полины. И если ты думаешь, что можешь вычеркнуть меня из её жизни, попробуй. Только учти: Полина сама выберет, к кому ей идти. Ко мне, где её любят и кормят. Или к тебе, где она сидит одна и ест макароны из пакета.
Я развернулась и ушла, не попрощавшись.
Вечером Игорь пришёл домой мрачный.
— Мать звонила. Ты с ней разругалась?
— Я попросила её не забирать Полину без моего ведома.
— И что она сказала?
— Что имеет право.
Игорь сел на диван, потёр лицо руками.
— Лен, ну давай без крайностей. Она правда помогает. Полине нравится к ней ходить.
— Полине тринадцать. Ей нравится борщ и отсутствие контроля. Но это не значит, что я должна позволить твоей матери решать, где моей дочери быть.
— Она не решает. Она просто помогает.
— Игорь, она подрывает мой авторитет. Полина уже говорит, что я "неправильно" готовлю. Что я "неправильно" выбираю одежду. Откуда это?
— От бабушки, — он вздохнул. — Ну и что? Пусть говорит. Мать у меня такая. Всегда была.
— И ты собираешься просто смотреть?
— А что я должен делать?
— Поддержать меня! Сказать ей, что это моя дочь и моё решение!
— Лен, это моя мать.
— А я кто?
Он молчал.
Через три дня я пришла в школу. Поговорила с классным руководителем.
— Алла Викторовна, я прошу вас не отдавать Полину никому, кроме меня. Даже бабушке.
Учительница кивнула.
— Хорошо. Но Полина уже взрослая, она сама может уйти.
— Тогда звоните мне, если она уходит не одна.
В пятницу телефон зазвонил в три часа дня.
— Елена Сергеевна, Полину забрала бабушка.
Я бросила всё и поехала к свекрови.
Полина сидела на кухне, ела пирожки. Валентина Ивановна стояла у плиты.
— Здравствуй, Леночка. Чай будешь?
— Полина, собирайся. Мы уходим.
Дочь посмотрела на меня непонимающе.
— Мам, я ещё не доела.
— Доешь дома.
— Но бабушка же разрешила...
— Я не разрешала. Пошли.
Валентина Ивановна поставила чайник на плиту.
— Видишь, Полиночка? Мама не хочет, чтобы ты была счастлива.
Я замерла.
— Что вы сказали?
— То, что сказала. Ты отнимаешь у ребёнка радость. Она хочет ко мне — ты запрещаешь. Она хочет есть — ты тащишь домой.
— Полина, выйди в коридор.
Дочь нехотя встала, вышла.
Я подошла к Валентине Ивановне вплотную.
— Вы переходите черту.
— Какую черту? Я говорю правду. Ты плохая мать. Карьера для тебя важнее дочери. Я вижу, как Полина приходит голодная, грустная. Ты даже не спрашиваешь, как у неё дела.
— Вы не имеете права...
— Имею. Я её бабушка. И я буду защищать её от тебя, если потребуется.
В горле встал комок. Я развернулась, вышла, забрала Полину и ушла.
Дома дочь смотрела на меня с обидой.
— Мам, ну почему нельзя? Бабушка же добрая.
— Полин, бабушка добрая. Но она не должна решать за меня.
— А ты не должна решать за меня.
Я села рядом.
— Ты права. Не должна. Но пока ты не выросла, я отвечаю за тебя. И если я вижу, что кто-то пытается настроить тебя против меня, я буду защищаться.
— Бабушка не настраивает. Она просто говорит правду.
— Какую правду?
— Что ты мало времени со мной проводишь. Что тебе важнее работа.
Слова ударили как пощёчина. Я смотрела на дочь, на её уверенное лицо, на холодные глаза. И поняла: я проиграла. Валентина Ивановна выиграла.
Вечером я позвонила Игорю.
— Нам надо поговорить.
Он пришёл через час. Сел на кухне, ждал.
— Твоя мать настраивает Полину против меня.
— Лен, не преувеличивай.
— Полина сказала мне сегодня, что я плохая мать. Откуда это?
— Может, она сама так думает?
— В тринадцать лет? После того как бабушка две недели твердила ей это?
— Мать ничего не твердит.
— Игорь, ты слепой или просто не хочешь видеть?
Он встал.
— Я устал. От работы. От этого. От того, что ты постоянно обвиняешь мою мать.
— Я не обвиняю. Я защищаюсь.
— От кого? От бабушки, которая любит внучку?
— От женщины, которая хочет заменить меня.
Он покачал головой.
— Ты сошла с ума.
И ушёл.
Я осталась одна. Села на диван. Закрыла лицо руками.
Прошла неделя. Полина приходила из школы, молчала, уходила в комнату. Я пыталась разговаривать — она отвечала односложно. Валентина Ивановна больше не звонила. Игорь тоже.
В субботу я разговаривала с Полиной.
— Полин, давай попробуем ещё раз. Я понимаю, ты злишься. Но я твоя мама. И я хочу, чтобы ты знала: всё, что я делаю, я делаю для тебя.
— Для меня? Ты запретила мне видеться с бабушкой для меня?
— Я не запретила. Я сказала, что по будням ты приходишь домой. А в выходные можешь ходить к ней.
— А если я не хочу по выходным? Я хочу по пятницам.
— Тогда мы обсудим. Но не без моего ведома.
Полина посмотрела на меня долго. Потом кивнула.
— Ладно.
Это было не победой. Но и не поражением. Это было перемирием.
Я больше не запрещала Полине видеться с бабушкой. Но теперь это происходило по моим правилам. Суббота, с десяти до трёх. Валентина Ивановна приняла условия молча. Игорь вернулся домой через две недели.
Мы не говорили об этом. Но что-то изменилось. Полина перестала цитировать бабушку. Я перестала бояться потерять дочь.
Валентина Ивановна звонила по субботам. Полина ходила к ней, возвращалась спокойной. Я не спрашивала, о чём они говорят. Мне хватало того, что дочь возвращалась ко мне.
Игорь иногда смотрел на меня с виноватым лицом. Я молчала. Мы научились жить рядом, не задевая друг друга.
Через месяц Полина сказала:
— Мам, а можно я на следующей неделе останусь с тобой в пятницу? Бабушка сказала, что у неё дела.
Я кивнула.
— Конечно.
Она улыбнулась. Первый раз за месяц.
Я поняла: границы работают. Не всегда. Не сразу. Но они работают.