В кабинете начальника пахло дешёвым лосьоном после бритья и застоявшимся потом. Это было бы просторное помещение, если бы Гусев не заполонил его трофеями своей посредственной жизни — дипломами в рамках, искусственным растениями в горшках и фотографиями, где он пожимал руку разным «уважаемым» людям. На всех фотографиях у уважаемых натянутые улыбки, взывающие ассоциации со скорпионами в банке.
Иван стоял перед столом, заложив руки за спину, с тщательно выверенной нейтральной позой. Он простоял уже минут пять. Гусев делал вид, что читает папку. Толстые пальцы оставляли следы на бумаге. Это была мелочная демонстрация власти, через которую Иван проходил бесчисленное количество раз. Часы на стене, казенные, отстукивали 8:05.
Наконец начальник поднял глаза, и его взгляд был как два осколка кремня.
— Морозов. Ты паршиво выглядишь.
— У вас есть для меня новое дело, товарищ подполковник, — сказал Иван, пропуская оскорбление мимо ушей. Это был танец, который они оба хорошо знали.
— Есть. Простое. Как раз по твоим… новым возможностям. — Он толкнул через стол тонкую папку. — Павел Громов. Двадцать лет. Сын замминистра Громова. Столп нашего общества. Вчера вечером он и два его личных охранника решили прогуляться в переулке за баром «Ржавый якорь». Только вот на своих они уже из него не вышли.
Иван не трогал папку.
- Замминистра? Это же не наш уровень…
- Наш, наш. - перебил Ивана Гусев – Замминистра хочет, чтоб этим занялась наша доблестная милиция. Ему интересно куда уходят деньги налогоплательщиков.
Иван тяжело выдохнул, а рука машинально бросилась массировать переносицу. Сквозь пальцы он видел, как ухмыляется Гусев.
— Что случилось? – спросил усталым голосом Иван.
— Их избили. Сильно. У телохранителей сотрясение, переломы рёбер. У юного Павла перелом челюсти, раздробленная скула, а его эго в критическом
состоянии. — На губах Гусева играла неприятная улыбка. — Замминистра в ярости. Ему нужны ответы. Ему нужны головы. А поскольку у тебя сейчас так много свободного времени и такой острый взгляд на… необычное… я подумал, что ты идеально подойдёшь для этой работы.
Смысл был ясен. Это твоё покаяние. Разбирайся с этим испорченным отпрыском и его богатым, влиятельным папашей. Держись подальше от важной работы.
Иван взял папку. Она была лёгкой. Оскорбительно лёгкой.
— Я займусь этим.
— Позаботься об этом, — сказал Гусев, уже возвращаясь к своей притворной работе. — И Морозов? Постарайтесь не найти самураев в мусорных баках.
Намек был такой же окончательной, как за хлопнувшаяся дверь камеры. Иван повернулся и вышел, папка казалась свинцовой тяжестью в его руке. Волков ждал его в дежурке, прислонившись к захламлённому столу с двумя белыми пластмассовыми стаканчиками кофе. Он протянул один из них.
— Я слышал, — сказал Волков, его доброе, похожее на собачье лицо было искажено сочувствием. — «Переулоковское назначение». Гнусная работенка.
Иван взял кофе. Он был горьким и подгоревшим.
—Дело как дело.
— Отец тот ещё фрукт. Везде связи. Думает, что его сынок принцесса. Будь осторожен.
Иван только хмыкнул и отхлебнул едкой жидкости. Это было самое близкое к душевной беседе, что у них могло быть.
***
Аромат больницы вызывал двоякое чувство: с одной стороны, запах стерильности, с другой варёной капустой. Уникальный советский аромат, который не смогла стереть никакая приватизация после начала 90-ых. Иван показал своё удостоверение суетливой медсестре, и его направили в отдельную палату на третьем этаже. Здоровенный мужчина в дешёвом костюме, который едва скрывал выпуклость наплечной кобуры, стоял у двери. Частная охрана. Он оглядел Ивана с скучающим презрением.
— Капитан Морозов. МУР, — сказал Иван, поднимая удостоверение.
Охранник провёл медленно осмотрел, взгляд задержался на поношенной куртке Ивана и стоптанных ботинках. Он кивнул почти незаметно и открыл дверь.
Палата находилась в другом мире по сравнению с мрачными коридорами. Просторная, с большим окном и настоящими шторами. Павел Громов полусидел в кровати, голова забинтована, один глаз заплыл, челюсть в проволоке. Он был похож на сломанного манекена. У окна стоял его отец. Человек, высеченный из гранита собственной важности. На его лице была улыбка политика. Одни лишь зубы и никакого тепла.
— Капитан, — сказал замминистра, не протягивая руки. — Спасибо, что пришли так быстро. Мой сын… как видите.
Иван кивнул, не сводя глаз с Павла. Единственный здоровый глаз молодого человека был устремлён на него, пылающий смесью боли и чистой, неразбавленной ярости.
— Павел, — начал Иван, доставая небольшой блокнот. — Можете рассказать, что произошло?
Звук, вырвавшийся из забинтованной челюсти, был влажным и гортанным бормотанием. Слюна испачкала бинты. Громов шагнул вперёд, положив отеческую руку на плечо сына.
- Он говорит, что был в баре. Спокойно выпивал. Разговаривал с молодой
официанткой. Вежливо общался. А потом в переулке это… это животное… напало на него и его людей без всякой причины.
Иван сохранял нейтральное выражение лица. Он читал предварительный отчёт. Два телохранителя, оба бывшие спецназовцы, были нейтрализованы с профессиональной эффективностью. Такое не происходит просто потому, что кто-то «вежливо общался».
- О чём была ваша беседа с официанткой? — спросил Иван ровным голосом.
Павел сощурил глаз. Он снова что-то пробормотал, на этот раз более агрессивно.
- Он просто делал ей комплименты, — перевёл отец, его голос стал жёстче. — Он щедрый молодой человек. Предложил купить ей выпивку. Она казалась… расположенной.
Иван видел фотографии официантки из её дела. Студентка из провинции, симпатичная с чистым лицом. Он также видел досье Павла. Два предыдущих обвинения в изнасиловании были сняты после того, как свидетели внезапно потеряли память, а жертвы получили щедрые внесудебные компенсации. История стара как само понятие власти.
- А потом вы пошли в переулок? — настаивал Иван.
Резкое, болезненное бормотание.
- Покурить, — сказал замминистра. — Девушка присоединилась к нему. Они разговаривали. Потом появилась эта… фигура.
Иван поднял глаза от блокнота.
- Фигура?
Рука Павла, та, что не была подключена к капельнице, сжала простыню. Он издал серию коротких, резких звуков, его здоровый глаз расширился от какой-то испуганной ярости.
- Он был в чёрном, - сказал отец, его самообладание начало давать трещину. — Весь в чёрном. Как… как тень. На нём была маска. Он двигался как… не знаю. Не как человек. Как акробат. Как танцор.
В голосе депутата звучала отвращение.
-Он не издавал ни звука. Просто… скользил. Люди моего сына, профессионалы,
оказались на земле прежде, чем успели даже достать оружие.
Акробат в переулке. Иван почувствовал странную холодную дрожь вдоль позвоночника. Он изо всех сил старался сохранить бесстрастное выражение лица. «Не надо. Это ерунда. Это бред избитого сопляка».
- Он что-нибудь говорил?
Павел яростно покачал головой, затем поморщился от боли. Из его забинтованной челюсти вырвался тихий стон.
- Он был словно призрак, — выплюнул Громов старший. — Трус, который наносит удары из темноты.
При этих словах Павел заволновался. Он отчаянно жестикулировал свободной рукой, указывая на Ивана, затем изображая хватательные движения. Он пытался сказать что-то срочное, отчаянное.
- Что такое, сынок? — спросил отец, наклоняясь ближе.
Павел нащупал блокнот на прикроватной тумбочке, его пальцы дрожали. Он что-то нацарапал. Почерк был лихорадочным и неразборчивым. Он сунул блокнот Ивану.
На бумаге был написан номер телефона, а под ним одно слово: «ЗАПЛАЧУ».
Иван посмотрел на него, на мгновение не понимая. Затем Павел изобразил, как достаёт толстую пачку денег.
До него дошло. Холодный, твёрдый комок отвращения сжался в желудке Ивана.
Павел указал дрожащим пальцем на Ивана, затем на записку, потом сжал кулак. Смысл был очевиден. Возьми мои деньги. Найди его. Приведи его ко мне.
Чистое, неприкрытое высокомерие, вера в то, что у всего и всех есть цена, что справедливость — это частное благо, которое можно купить и продать, ударила Ивана словно кулаком. Он видел в этом мальчике не жертву, а хищника в позолоченной клетке, разъярённого тем, что кто-то осмелился дать сдачи. Его гнев вспыхнул внезапно и яростно. Ему хотелось схватить этого маленького выродка за бинты и трясти, пока его скреплённая челюсть не загремит.
«Вот и он. Тот самый взгляд. - голос Елены, ироничный и нежный, - Я всегда любила этот взгляд. "Пламя праведника ", сверкающее в твоих глазах, как сирена. Ты никогда не мог скрыть своего презрения к людям, считающим, что мир продаётся. Мой прекрасный, упрямый идеалист».
Воспоминание о её голосе, таком ясном и таком утраченном, словно окатило его холодной водой. Это помогло ему удержаться. Медленно Иван сложил записку один раз, потом ещё раз. Он не смотрел на Павла, делая это. Его взгляд был направлен на замминистра, а глаза оставались такими же плоскими и холодными, как замёрзшее озеро.
— Я свяжусь с вами, — произнёс Иван опасно тихим голосом.
Он повернулся и вышел, оставив за собой тишину комнаты. В коридоре он бросил сложенную записку в контейнер для биологических отходов. Этот жест был маленьким, ничего не значащим в общей схеме вещей, но это всё, что у него было.
***
Переулок за «Ржавым якорем» был именно таким, как он и ожидал: узкий каньон из грязного кирпича, переполненные мусорные баки и кисло-сладкое зловоние гниющих отходов и выдохшегося пива. Граффити боролись за место с выцветшими концертными афишами.
Иван встал там, где произошло нападение, мысленно восстанавливая картину. Павел, загоняющий девушку в угол. Телохранители, нависающие над ней. Внезапное появление из тени. Он поднял взгляд. Пожарные лестницы, водосточная труба. Множество способов для ловкого человека спуститься или наблюдать.
Его взгляд скользил по сырой, грязной земле. Он заметил следы скольжения, едва заметные пятна, которые могли быть кровью, раздавленные окурки. И тут он увидел это.
У стены, у основания водосточной трубы, почти скрытый осколками разбитой бутылки виднелся след.
У Ивана перехватило дыхание. Он подошёл ближе, сердце начало отбивать медленный, тяжёлый ритм о рёбра. Носком ботинка он отодвинул коробку.
Вот он. Менее отчетливый, чем тот, что был в пентхаусе, искажённый грязью, но безошибочно узнаваемый. Тот же отпечаток с раздвоенным большим пальцем. Дзика-таби.
«Нет. Это совпадение. Пятно. Игра света».
Он присел на корточки, мысли метались, пытаясь выстроить рациональное объяснение. Новая модель обуви. Уличный артист. Мутанты из канализации с деформированными ступнями. Что угодно. Но объяснение рушилось под тяжестью невозможного.
Он резко встал, качая головой, словно пытаясь отогнать назойливую муху. «Чепуха. Всё это чепуха». Он повернулся спиной к отпечатку и направился к заднему входу бара.
«Ржавый якорь» напоминал темную пещеру, пахнущую дрожжами, дешёвым табаком и меланхолией потерянных вечеров. Внутри было пусто, за исключением бармена, полировавшего стаканы, и одинокого морщинистого мужика, потягивавшего пиво в дальнем конце стойки. Дневная толпа ещё не собралась.
Бармен, лысый мужчина с великолепной рыжей бородой и плечами штангиста, поднял глаза, когда Иван подошёл. Он увидел выражение глаз Ивана, осанку и вздохнул.
— Мент? — спросил он, не дожидаясь, пока Иван заговорит.
Иван кивнул, положив на стойку своё удостоверение.
— Капитан Морозов. Мне нужно поговорить с девочкой, которая работала вчера вечером. Светланой.
В глазах бармена промелькнуло что-то. Возможно беспокойство.
— Она в подсобке. На перерыве. Она… на нервах.
— Мне нужно всего несколько минут.
Бармен поколебался, затем кивнул в сторону двери с надписью: «Служебное помещение».
— Туда. Только не делай ей хуже.
Светлана сидела на шатком деревянном ящике в кладовой, окружённая пивными кеглями и картонными коробками. Она была миниатюрной, с русыми волосами и большими испуганными глазами. Она вцепилась в кружку чая, словно это была спасательная верёвка. Светлана вздрогнула, когда вошёл Иван.
Он показал ей своё удостоверение, держась на расстоянии, его голос был мягким.
— Светлан? Я капитан Морозов. У меня есть несколько вопросов о прошлой ночи.
Она смотрела в пол.
— Я уже всё рассказала другим милицейским.
— Я знаю. Я просто хочу услышать это от вас. — Он прислонился к стопке коробок, стараясь казаться меньше, менее угрожающим. — Павел Громов сказал, что просто разговаривал с вами. Был дружелюбен.
Её охватила дрожь. Она не поднимала глаз.
— Так это было, Свет?
Она долго молчала. Затем единственная слеза скатилась по её щеке и упала в чай. Она покачала головой. Крошечное, почти незаметное движение.
— Он последовал за мной, — прошептала она едва слышно. — Он и его люди. Они… они загнали меня в переулок. Он сказал… сказал, что может сделать мою жизнь очень лёгкой или очень трудной. Он трогал меня.
Иван почувствовал, как в нём снова поднимается холодный ком отвращения.
— И что потом?
— А потом… он просто появился, — её голос немного окреп, в нём проступила нотка благоговейного страха. — Как будто вышел из стены. Весь в чёрном. Как… как силуэт.
— Что он сделал?
— Он не сказал ни слова. Просто двигался. Так быстро. Размытое пятно. Сначала ударил того, большого, в горло. Потом второго по колену. Послышался… хруст. Потом он посмотрел на Павла.
Она вздрогнула, но не только от страха, в этом движении промелькнуло мрачное удовлетворение.
— Он ударил его. Ногой. С разворота. Всего один раз. Но это было… ужасно. Как молотом. Потом он посмотрел на меня.
Наконец она подняла глаза на Ивана, её взгляд был широко распахнут.
— Он посмотрел на меня и… кивнул. Один раз. Как будто говорил: «Всё в порядке. Ты в безопасности». А потом исчез. Просто… растворился в тени.
Во рту у Ивана пересохло.
— Как он выглядел? Его лицо?
— На нём была маска. Чёрная маска, закрывающая всё, кроме глаз.
— А одежда?
— Чёрная. Странная. Как… — она подыскивала слово, шаря в своём ограниченном словарном запасе в поисках сравнения. Потом нашла. — Как в том фильме. Американском. Где солдат становится ниндзя. Ну, знаете? «Американский ниндзя».
Эти слова обрушились на Ивана тяжестью надгробной плиты. «Американский ниндзя». Дешевый голливудский фильм. И всё же за последние двадцать четыре часа это конкретное, нелепое клише уже несколько раз всплыло перед ним. Пентхаус. Переулок. Лебедев. Павел. Всё связано нитью невероятного насилия и единственным, насмешливым следом.
Он поблагодарил Светлану, и собственный голос показался ему отстранённым. Иван вышел из подсобки, прошёл через пустой бар и толкнул дверь на улицу. Дневной свет казался слишком ярким, слишком резким.
Он остановился на тротуаре, шаря по карманам в поисках сигарет. Руки слегка дрожали. Достал одну, поднёс к губам, чиркнул спичкой. Пламя дрожало.
Ниндзя. В Москве. Охотящийся на олигархов и спасающий официанток от сыновей чиновников.
Это было безумие. Это была фантазия. Это была история, за которую мог бы уцепиться сломанный человек, человек, одержимый женой, любившей японскую культуру.
Он глубоко затянулся, дым обжёг лёгкие. Иван заставил себя отогнать эти мысли, запер их в ментальную шкатулку и затолкал в самый тёмный угол сознания. Он не пойдёт по этому пути. Он не станет посмешищем, каким его уже считает Гусев. Он не начнёт видеть призрак Елены в каждой тени.
«Это ерунда», — повторял он себе, словно отчаянную мантру. «Это просто совпадения, городские иллюзии».
Он рассмеялся. Короткий и резкий неприятный звук, который спугнул голубя, клюющего выброшенный пирожок. Это был смех чистого, неподдельного напряжения, звук человека, цепляющегося за край обрыва ногтями.
«Будь осторожен, Ваня. - внутренний голос Елены, будто шёпот с оттенком беспокойства - Я знаю этот взгляд. Ты нашёл шкатулку с головоломкой и не отступишь, пока не откроешь её, даже если она покрыты шипами. Твоё воображение всегда было твоим самым опасным оружием. Не дай ему обернуться против тебя».
Иван бросил сигарету, растер её подошвой с большей силой, чем требовалось. Повернулся и направился к машине решительным шагом. Ему нужно было написать отчёт. Простой отчёт о простом избиении. Он не будет оглядываться. Не будет думать о Японии. Не будет думать о ней.
Но когда он уезжал, отпечаток с раздвоенным пальцем горел у него на сетчатке. Призрачный символ, ждущий во тьме его разума, терпеливый и неоспоримый. Охота, хотел он того или нет, началась.