— Викуля, проходи, я ужин готовлю.
Свекровь встретила меня в дверях с улыбкой, от которой внутри всё сжалось. Я приехала забрать Полину после двух месяцев летних каникул. Девятилетняя дочка должна была вернуться домой — через неделю начало учебного года.
— Спасибо, Анна Петровна, я ненадолго. Нам ещё до станции добираться.
— Да погоди ты, куда торопиться-то? — Она отступила, пропуская меня внутрь. — Полинка ещё переодевается. Иди, посиди.
Я прошла на кухню. Пять лет назад, когда умер муж, свекровь помогла мне выжить. Сидела с дочкой, приносила еду, поддерживала. Я была благодарна. Настолько, что позволила себя уговорить — отправить Полину на всё лето к бабушке в Воронеж. «Девочке нужен отдых, а ты работаешь, тебе же легче будет».
Казалось таким разумным тогда.
Полина выбежала из комнаты. Загорелая, в новых джинсах и кроссовках, которых я ей не покупала. Обняла меня быстро, как-то формально.
— Привет, мам.
— Привет, солнышко. Собралась?
— Почти. Бабуля, можно я ещё конфет возьму?
«Бабуля». Раньше она говорила «бабушка». Мелочь, но кольнуло.
— Полечка, ты же вчера целую коробку съела, — свекровь погладила внучку по голове. — Зубки надо беречь.
Дочь кивнула и убежала обратно. Я осталась с Анной Петровной один на один.
— Виктория, я хотела с тобой поговорить. — Она села напротив, сложила руки на столе. — У меня к тебе просьба.
Я насторожилась. Голос был слишком серьёзным для обычной просьбы.
— Оставь Полину у меня ещё на месяц.
— Что? Анна Петровна, через неделю школа.
— Я знаю. Я уже договорилась с директором школы здесь, рядом с моим домом. Полину возьмут. Документы почти оформлены.
Сердце заколотилось так, что я испугалась — услышит ли она.
— Вы о чём вообще? Какие документы? Какая школа?
— Виктория, ты же видишь сама. Полине здесь хорошо. У неё появились друзья во дворе, она ходит в бассейн. Я её на танцы записала. Смотри, как она расцвела за лето.
— Это мой ребёнок, — я с трудом сдерживала голос. — Вы не имели права ничего оформлять без моего согласия.
— Милая, не горячись. Я хочу как лучше. Подумай сама: ты работаешь с утра до вечера на двух работах. Полина одна дома до восьми вечера. Ест бутерброды, уроки делает кое-как. А здесь у неё полноценный обед, помощь с учёбой, внимание. Бабушка рядом.
— Она моя дочь. Мы справимся.
Анна Петровна вздохнула. Достала из кармана халата сложенный лист бумаги, положила передо мной на стол.
— Я не хотела до этого доходить. Но раз ты упрямишься... Вот справка от психолога. Полина проходила обследование в местной поликлинике. Две недели назад.
Я развернула бумагу. «...признаки эмоционального истощения... недостаток внимания со стороны родителя... рекомендовано проживание в более стабильной обстановке...»
— Вы водили мою дочь к психологу? Без моего ведома?
— Я забеспокоилась. Полина мне рассказывала, как ей плохо дома. Что ты её почти не видишь. Что она боится оставаться одна по вечерам.
— Ей девять лет! Конечно, ей бывает страшно! Но я делаю всё, что могу!
— Этого мало, Виктория. — Голос свекрови стал жёстче. — Ребёнку нужна нормальная жизнь. Не бутерброды и пустая квартира.
Я смотрела на эту женщину — седые аккуратно уложенные волосы, чистенький халат, мягкие тапочки — и не узнавала её. Где та свекровь, которая утешала меня на похоронах сына? Которая держала меня за руку, когда я не могла встать с кровати от горя?
— Я забираю Полину. Сейчас.
— Подожди. — Она встала, прислонилась к холодильнику. — Если ты заберёшь её сегодня, я подам в опеку. У меня есть эта справка. Есть свидетельские показания соседей — я попросила их зафиксировать, что ребёнок часто один дома допоздна. Есть фотографии холодильника у вас дома — помнишь, я заходила в июне? Там одни полуфабрикаты.
Я не могла дышать. Это был расчётливый, холодный шантаж.
— Вы... вы серьёзно?
— Очень серьёзно. Полине будет лучше со мной. А ты сможешь спокойно работать, зарабатывать, устроить свою жизнь. Потом, когда встанешь на ноги, я верну её. Может быть, года через два.
— Через два года?!
— Виктория, не кричи. Ребёнок услышит.
Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать по-настоящему. В голове мелькали обрывки мыслей. Опека. Справка. Суд. Я могу проиграть. Могу потерять дочь.
— Мне нужно подумать, — выдавила я.
— Конечно, милая. Подумай. А пока Полина поживёт здесь. Хорошо?
Я встала, взяла сумку. Дочка выбежала в коридор.
— Мам, ты уже уходишь?
Я присела перед ней, обняла. Она пахла детским шампунем и чем-то сладким — наверное, теми конфетами.
— Солнышко, я скоро вернусь. Ты побудешь у бабушки ещё немного, хорошо?
— Хорошо, — она улыбнулась. — А ты приедешь на выходных?
— Обязательно.
Я целовала её макушку, щёки, лоб — запоминала, впитывала каждую секунду. Потом встала и вышла, не оборачиваясь. Иначе не выдержала бы.
На улице был жаркий августовский вечер. Я дошла до остановки, села на скамейку. Достала телефон. Руки дрожали так, что не могла попасть по контактам.
Кому звонить? В полицию? В опеку? Адвокату? Денег на адвоката нет. Опека поверит справке от психолога. Полиция скажет: это семейные дела, разбирайтесь сами.
Я думала о том, как за эти два месяца свекровь готовилась. Справка. Свидетели. Фотографии. Документы в школе. Это был план. Долгий, продуманный план.
Две недели я пыталась найти выход. Ходила в бесплатную юридическую консультацию — сказали, что шансы невелики, если в опеке примут справку всерьёз. Звонила Полине каждый день — она была весёлая, рассказывала про танцы и новых подружек. И с каждым днём я чувствовала, как теряю её.
Потом я вспомнила об Ирине.
Мы учились вместе в университете, потом она переехала в Москву, работала журналистом. Вела расследования про мошенничество, коррупцию. Я написала ей поздно вечером. Рассказала всё.
Ответ пришёл утром: «Встречаемся сегодня. Приезжай в Москву».
Ирина выслушала меня в кафе рядом с редакцией. Худая, с короткой стрижкой, в джинсах и футболке. Записывала что-то в блокнот, задавала вопросы.
— Справка липовая, — сказала она, когда я закончила. — Стопроцентно. Психолог не мог поставить такой диагноз за одну консультацию, это нарушение всех протоколов. Я проверю этого специалиста. Дай мне три дня.
— Ира, я не знаю, как тебя отблагодарить...
— Потом отблагодаришь. У меня знакомая работает в управлении опеки в вашем районе. Я свяжусь с ней. Нужно действовать быстро.
Через два дня Ирина прислала файл. Фотографии документов, переписка, выписки. Психолог, подписавший справку, был давним знакомым Анны Петровны — они вместе работали в больнице двадцать лет назад. Справка оформлена задним числом, без реального обследования ребёнка. Формальное нарушение, за которое можно лишиться лицензии.
— Теперь у тебя есть оружие, — сказала Ирина по телефону. — Едешь к свекрови. Показываешь это. Говоришь, что если она не вернёт Полину добровольно, ты идёшь в прокуратуру. Подделка документов — уголовная статья.
— А если она всё равно не отдаст?
— Отдаст. Таким людям важна репутация. Она не захочет, чтобы всё это всплыло.
Я приехала к Анне Петровне в субботу утром. Полина была во дворе с подружками. Свекровь открыла дверь настороженно.
— Виктория? Мы же договаривались, что ты в воскресенье...
— Мне нужно с вами поговорить.
Она пропустила меня на кухню. Я положила на стол распечатки.
— Что это?
— Документы. Подтверждающие, что справка от психолога поддельная. Что ваш знакомый оформил её задним числом. Что Полина никогда у него не была.
Анна Петровна побледнела. Взяла бумаги, начала читать. Руки дрожали.
— Откуда...
— Неважно. Важно, что если вы не вернёте мне дочь сегодня, я иду в прокуратуру. Подделка документов, попытка незаконного удержания ребёнка. Хотите суд? Статью? Позор на весь город?
Она молчала. Смотрела на меня так, будто видела впервые.
— Я хотела как лучше...
— Вы хотели забрать мою дочь. Украсть её у меня.
— Нет! Я просто... я думала, что ей со мной будет лучше. Ты же сама видишь...
— Я вижу, что вы готовы на преступление. Ради чего? Ради того, чтобы не быть одной? Чтобы заполнить пустоту после сына?
Она закрыла лицо руками. Плечи затряслись. Я смотрела на неё без жалости. Эта женщина едва не разрушила мою жизнь.
— Собирайте вещи Полины. Мы уезжаем через час.
Анна Петровна встала, прошла в комнату. Я слышала, как она открывает шкаф, достаёт сумки. Потом вышла во двор, позвала внучку.
Полина поднялась ко мне удивлённая, но довольная.
— Мам! Ты приехала! А я думала, ты в воскресенье будешь.
— Собирайся, солнышко. Мы едем домой.
— Уже? Но бабушка сказала, что я ещё месяц тут поживу...
— Планы изменились. Поедем домой. В твою школу. К твоим друзьям.
Она нахмурилась, но кивнула. Побежала помогать свекрови с вещами. Я стояла у окна и смотрела на двор, где полчаса назад играла моя дочка. Она была счастлива здесь. Это правда. Но счастье, построенное на лжи и манипуляциях, не может быть настоящим.
Через час мы сидели в маршрутке до станции. Полина молчала, смотрела в окно. Я обняла её за плечи.
— Ты злишься на меня?
Она пожала плечами.
— Мне там было хорошо. Бабуля много времени со мной проводила. А ты всегда на работе.
— Знаю, солнышко. Но я работаю для нас. Чтобы у нас был дом, еда, одежда. Это не значит, что я тебя не люблю.
— Я знаю.
— И я обещаю — постараюсь проводить с тобой больше времени. Договорились?
Она кивнула. Прижалась ко мне сильнее. Я целовала её макушку и думала о том, как близко была к потере. Как легко манипуляция может выглядеть заботой. Как важно не терять бдительность, даже когда рядом самые близкие люди.
Прошёл год. Полина ходит в свою школу, у неё снова есть подруги. Я перешла на одну работу — нашла место с нормальной зарплатой. Теперь я дома к шести вечера. Мы ужинаем вместе, делаем уроки, смотрим мультфильмы.
С Анной Петровной мы не общаемся. Она звонила пару раз, просила прощения, хотела увидеть внучку. Я отказала. Может быть, когда-нибудь прощу. Но не сейчас. Полина пока не спрашивает про бабушку. Иногда я ловлю её задумчивый взгляд — наверное, вспоминает то лето. Но не говорит.
Я больше не верю на слово. Даже самым близким. Даже тем, кто когда-то спас меня. Потому что люди меняются. Одиночество делает их отчаянными. А отчаяние толкает на поступки, которые они оправдывают благими намерениями.
Но моя дочь со мной. И это единственное, что имеет значение.