Анна Петровна жила в мире, который медленно таял, как узор на зимнем окне. Предметы теряли названия, лица - имена, а дни недели сплетались в один длинный, беспокойный миг. Доктор называл это «сосудистой деменцией», но для Анны Петровны это было просто туманом, который с каждым днем сгущался все сильнее.
Её единственным якорем в этом тумане был сын. Миша. Он приходил каждый вечер, садился в кресло напротив и брал её руку.
- Мам, это я, - говорил он.
- Я знаю, - шептала она, хотя часто не знала. Но его руки она помнила. Они были тёплыми и твёрдыми, как руки того мальчика, которого она когда-то вела в первый класс.
Они вели свои странные диалоги.
- Мама, помнишь, как мы на дачу ездили? Ты меня учила смороду различать.
- Красная - сладкая, - вдруг выдавала Анна Петровна обрывок памяти.
- Да, мам, красная - сладкая. А белая?
Она замолкала, её лицо становилось растерянным и испуганным. Она не помнила про белую смородину.
В такие моменты Миша не настаивал. Он просто гладил её по руке и начинал рассказывать о своём дне. Она не понимала сути, но кивала, ловя знакомые интонации его голоса. Это было их тихое причастие.
Но однажды вечером всё пошло иначе. Анна Петровна встретила его испуганным взглядом.
- Молодой человек, кто вы? Что вам нужно?
Сердце Миши сжалось. Он видел чистый, ничем не замутнённый страх в её глазах.
- Я ваш сын, мама. Миша.
- У меня нет сына, - твёрдо заявила она и отодвинулась. - Уходите.
Он ушёл в соседнюю комнату и плакал, бессильно сжав кулаки. Он злился на болезнь, на себя, на весь мир, который забрал у него самого дорогого человека, хотя она была ещё жива.
На следующий день он пришёл с фотоальбомом. Он сел на пол рядом с её креслом и начал листать.
- Вот это ты, мама. А это я, мне три года.
Она смотрела равнодушно. Пока он не перевернул страницу.
- А это кто? - она ткнула пальцем в фотографию.
- Это папа, мам.
- А это?
- Это я, - улыбнулся Миша. - Мой первый школьный звонок. Ты мне бант завязывала.
Она молча смотрела на фотографию, и вдруг по её щеке покатилась слеза.
- Мой мальчик, - прошептала она. - Мой хороший.
С этого дня их вечера изменились. Миша понял: её память отказывала, но её сердце - нет. Оно помнило любовь. Оно помнило заботу. Оно помнило то, чему не нужны слова.
Он перестал задавать вопросы. Он стал просто приходить и делать. Он брал её руку и вкладывал в неё кисточку для акварели. Водил её дрожащей рукой по бумаге, выводя неумелые цветы. Они слушали старые пластинки с классической музыкой, и он видел, как её лицо расслабляется, а пальцы начинают отбивать такт на подлокотнике кресла.
Он мыл ей голову, и она закрывала глаза, как ребёнок, доверяя ему полностью. Он кормил её с ложки, и она послушно открывала рот.
Однажды, в ясный солнечный день, она посмотрела на него и сказала совершенно чётко:
- Сынок, я, кажется, тебя забываю.
Он похолодел. Это была не просто фраза. Это было горькое, страшное осознание.
- Ничего, мама, - сказал он, сжимая её руку. - Я помню за двоих.
Она улыбнулась ему той самой улыбкой, которую он помнил с детства - лучистой, беззаветной, полной любви. И в этот момент он понял, что они всё ещё общаются. Не словами, не воспоминаниями, а тем, что остаётся, когда всё остальное уходит. Любовью.
На следующий день она снова его не узнала. Но теперь он не плакал. Он просто садился рядом, брал её руку и начинал рассказывать. О том, какая за окном красивая осень. О том, как пахнет хлеб из булочной. О том, что красная смородина - сладкая.
И она слушала. Её глаза были спокойны. Потому что даже в густом тумане её сознания струился тихий, нежный свет - свет сыновней любви, которая стала её последней и самой главной памятью. Она забыла его имя, но она помнила, что с этим человеком ей - безопасно. А иногда этого бывает достаточно.