Иногда человек становится неуместным, и почти всегда за этим стоит не недостаток воспитания или особенности темперамента, а опыт глубокой, часто ранней боли.
Не потому что он плохой или хочет навредить, не потому что у него «тяжёлый характер», а потому что однажды его не заметили,не отразили, не признали, не поддержали, не позволили быть, и теперь он существует в мире либо слишком громко, либо почти незаметно.
Мы все встречали таких- тех, кто врывается в разговор, заполняет всё собой, слишком много говорит, говорит неловко, чрезмерно лично, сбивается на поток сознания, теряет контекст и не чувствует, что пространство уже насыщено, и, возможно, даже немного перегружено,как будто в нём действительно слишком много.
И точно так же мы встречали других :тех, кто как будто стёрт, приглушён, растворён в фоновом шуме; тех, кто не пишет, если его не пригласили, тех, кто извиняется за свои чувства, старается не занимать лишнего места, как будто внутренне убеждён: быть в этом мире- это уже чуть-чуть перебор.
И в первом, и во втором случае глубинное одиночество, тяжёлый и часто неосознаваемый страх, что если ты покажешься, тебя снова не захотят, не выдержат, не оставят в отношениях.
Я хорошо помню одну женщину тогда ещё не клиентку, но человека, с которым долго шёл тонкий и осторожный диалог. Мы не сразу называли это терапией, контакт рождался из переписки, встреч, разговоров. И всё это время я ощущала: она вроде бы рядом, но будто постоянно отступает, как будто не верит, что у неё есть право быть. Она подчёркивала чужую яркость, обесценивала себя, уходила в формальную скромность, в тень ,и не потому что ей там комфортно, а потому что иначе быть она просто не умела. И однажды я сказала: «Ты слишком долго была невидимой. И сейчас продолжаешь быть невидимой, хотя больше не обязана.»
Это не было техникой, это не было шагом «по учебнику» скорее, интонацией. Я посмотрела на неё как человек, не только как специалист. И с этого момента она начала меняться не через протест и не через показную демонстративность, а очень медленно, по-новому. Начала занимать чуть больше пространства не разрушая ничьего другого, а просто потому, что наконец позволила себе быть. Сейчас она говорит, что впервые чувствует, что не должна прятаться, не обязана извиняться за то, что дышит и живёт.
Так работает травма. Это не всегда то, что произошло. Иногда это то, что не происходило слишком долго: никто не смотрел, не слушал, не видел. И тогда человек учится быть либо шумным -лишь бы обратить на себя внимание, либо почти невидимым -чтобы не обжечься на попытке быть замеченным.
Но здесь есть ещё одна опасная точка - то, как с такими людьми обращается терапевтическое сообщество.
Следуя этическим рекомендациям, заученным фразам о границах и «здоровой дистанции», очень легко снова не увидеть. Очень легко холодно выдержать границы, не ответить на эмоциональный отклик, проигнорировать неловкое сообщение, формально отметить потребность клиента и в итоге снова стать фигурой, которая отверждает, только теперь уже с научно-обоснованным выражением лица.
Я считаю, что терапия с такими клиентами должна быть в первую очередь человеческой. Не спасающей, не сливающейся, не родительской, но искренней -той, в которой можно сказать: «Мы не друзья, но ты мне симпатичен. Мне важно, что ты есть. Я тебя вижу.»
Той, в которой терапевт- это не просто техника и выдерживание, а ещё и человек, у которого есть жизнь, опыт, страхи, путь. И иногда этим опытом важно делиться не ради сближения, а ради живого присутствия, ради того, чтобы в твоей реальности появился кто-то, с кем можно быть в контакте, не теряя себя и не растворяя другого.
Потому что человек, которого не видели, учится считать себя невыносимым, неудобным, лишним.
И иногда для исцеления ему нужно не объяснение, а тёплый, устойчивый взгляд. Такой, который скажет: «Ты здесь. И ты в порядке.»