— Представляешь, кажется, я только что стала героиней плохого сериала! — мой голос дрожал, я едва не уронила телефон. — Меня уволили. Сократили. Весь отдел.
Антон молча погладил меня по спине. В его глазах я прочла то же самое напряжение. Его завод, технологом на котором он работал уже десять лет, тоже трещал по швам.
— Ничего, Аля, справимся, — его слова повисли в воздухе, пустые и безжизненные, как шаблонное «не переживай» в ответ на смерть близкого.
И вот он, звонок, который перевернул всё с ног на голову. Незнакомый голос в трубке представился нотариусом. Сердце ушло в пятки.
— Мама... — выдохнула я, глядя на Антона широко раскрытыми глазами. — Её не стало. Неделю назад.
Мир сузился до точки. Пять лет молчания. Пять лет гордыни и обид. Последний наш разговор: «Ты никогда меня не понимала!» — «А ты не старалась!». И тишина. Вечная, гробовая тишина, которую я теперь не смогу разбить даже звонком. Я собиралась... Я всегда собиралась «завтра».
А ведь так и живем, правда? Откладываем самое важное на «потом», уверенные, что у нас в запасе целая вечность.
Три дня спустя мы сидели за вычурным столиком в доме свекрови. Римма Анатольевна, в своем королевском платье и с жемчугом, напоминала не любящую родственницу, а менеджера по слияниям и поглощениям. Рита, ее дочь, смотрела на меня взглядом, от которого по коже бежали мурашки.
— Алина, милая, давай обсудим, как мы справедливо распорядимся твоим... внезапным приобретением, — свекровь сладко улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли тепла.
У меня внутри всё сжалось в комок.
— Справедливо? — переспросила я, чувствуя, как красные пятна заливают шею. — Я еще даже не получила свидетельство о смерти, а вы уже... делите?
— Родная, не драматизируй, — Римма Анатольевна сделала паузу, давая словам нужный вес. — Вы с Антоном — одна семья. Значит, и имущество — общее. А Риточке... Ну, ты знаешь, после развода ей несладко. Нужна наша поддержка.
Я перевела взгляд на мужа. Он увлеченно разглядывал узор на скатерти. Молчал. Это молчание резало больнее, чем наглые притязания его семьи.
— Ты что думаешь? — тихо спросила я его, уже не в силах сдерживаться.
Он заерзал.
— Ну, мама, может, и права... Рита действительно в сложном положении. Может, подумаем?
В этот момент во мне что-то щелкнуло. Щелкнуло громко и окончательно. Не работа, не смерть мамы, а вот это — вот это спокойное, деловое обсуждение раздела ее имущества — добило меня.
— Я, пожалуй, пойду, — сказала я, вставая. Меня слегка покачивало.
— Ну вот, начинается! — раздался за моей спиной тяжелый вздох Риммы Анатольевны. — Деньги получила — и сразу в корону!
Вы когда-нибудь чувствовали, что вас используют? Как будто вы не человек, а кошелек на ножках. Вот это чувство.
В кабинете нотариуса пахло старыми книгами и тайнами. Мне вручили ключи и конверт. Письмо. От мамы.
«Дочка,
Знаю, не имею права тебя ни о чем просить. Но умоляю — не продавай дом. Поживи в нем. Хотя бы год. Поймешь, почему я его хранила. Прости меня.
Мама»
Слезы текли по щекам сами, без спроса. Я поехала туда. В старый район, в дом моего детства.
Когда я переступила порог, время обратилось вспять. Пахло яблоками и старой древесиной. Так пахло мое счастливое детство. Я бродила по комнатам, касалась маминых платьев в шкафу, ее очков на прикроватной тумбочке. И поняла: я не могу это продать. Не сейчас. Не так.
Вечером дома меня ждал Антон с каменным лицом.
— Мама звонила. Спрашивает, когда начнем оформлять продажу.
— Я не буду продавать дом, — сказала я так тихо и так твердо, что он вздрогнул.
— Ты что, с ума сошла? Зачем нам этот старый склеп? Продадим, закроем часть ипотеки, поможем Рите...
— Поможем Рите? — я рассмеялась, и смех мой прозвучал истерично. — Антон, это последнее, что осталось от моей мамы! А вы все... как стервятники!
— Хватит эту драму разводить! — он кричал впервые за все годы брака. — Мама просто пытается помочь!
— Твоя мама пытается управлять нашей жизнью! Как всегда!
Хлопок дверью отозвался во мне ледяным эхом. Я осталась одна. Совершенно одна. И в этой тишине начало рождаться новое, незнакомое мне чувство — яростное, правое, гордое. Чувство собственности. Не над деньгами. Над своей жизнью.
Последующие недели стали временем великого переселения и тихой войны. Я переехала в мамин дом. Антон звонил редко, разговоры были ледяными. А его мама... О, Римма Анатольевна развернула настоящую операцию.
— Алина, нельзя быть такой эгоисткой! — голос в трубке был сладок, как сироп, и ядовит, как цианид. — Рита одна, несчастная! А ты в своем доме сидишь, как на сене!
Я молчала. Я разбирала мамины вещи и находила себя. Ее дневники, где она писала о своей болезни, которую скрывала от меня. Ее страх быть обузой. Ее любовь, так неумело спрятанную за строгостью. Я узнавала ее заново. И прощала. И себя прощала.
И вот однажды в дверь постучали. На пороге — Павел. Друг детства. Тот самый пацан, с которым мы лазили по этим самым яблоням. Встреча была как глоток свежего воздуха в затхлом мире.
Конечно, свекровь тут же доложила сыну: «Там какой-то мужчина, ухоженный, подозрительный! Сидят, смеются!» Антон примчался, подглядел в окно нашу с Павлом беззаботную беседу и уехал, даже не постучав.
А потом была «случайная» встреча с Ритой в магазине.
— О, наша миллионерша! Уже и мужа бросила, и любовь завела? — ее голос был громок, на нас уже смотрели.
Знакомо, да? Когда вас в чем-то обвиняют, а вы просто стоите и понимаете: любое оправдание будут использовать против вас.
— Рита, это не твое дело, — устало сказала я.
— А чье дело? Моего брата, которого ты кидаешь? Ты получила бабло и возомнила себя королевой!
Я развернулась и ушла. Просто ушла. Оставив ее с ее злостью, а тележку с продуктами — посреди зала. Впервые за долгое время я поступила так, как хотела я. А не так, чтобы «не испортить отношения».
Кульминацией стал тот самый «семейный совет». Собрались все: тети, дяди, кузены. Настоящий суд над еретичкой, посмевшей иметь свое мнение.
— Алина отказывается помогать семье! — вещала Римма Анатольевна. — Она хочет оставить всё себе!
Я стояла посреди этой толпы и смотрела на Антона. Он был здесь, но его не было.
— Я не буду продавать дом, — сказала я, и голос не дрогнул. — Это последняя воля моей мамы.
— Какую еще волю? — нахмурился Антон.
Я достала письмо. Он прочитал. И на его лице впервые за все это время появилось нечто человеческое — растерянность.
— Почему ты не показала?
— А когда? Ты с того вечера со мной как со стенкой!
— Дети, не ссорьтесь! — вклинилась свекровь. — Речь о том, что Рите нужна квартира!
— А почему я должна покупать ей квартиру? — взорвалась я. — Из-за того, что она развелась?
— Потому что мы семья! — взвизгнула Рита. — Хотя какая ты семья? Ты даже с родной матерью поссорилась!
Это был последний мост, который они сожгли.
— Знаете что? — голос мой стал тихим и опасным. — Я продам этот дом. И все деньги переведу в хоспис. Ни копейки вам!
В гробовой тишине я вышла. А на следующий день мне позвонил нотариус и открыл главную тайну. Оказывается, в завещании был пункт: если я продам дом в течение года, всё наследство уйдет в благотворительный фонд. Мама... она словно с того света протянула руку и защитила меня. Защитила от них. И от моей собственной слабости.
Когда в дверь постучал Антон, я была готова ко всему. Но он стоял с сумкой и таким виноватым лицом, что сердце дрогнуло.
— Я был последним ослом, — сказал он просто. — Поддался, струсил, не защитил тебя. Мама... она даже слежку за тобой наняла. За твоим другом. Мне так стыдно.
Он переехал ко мне. В тот же день. А когда появилась его мама с криками «она тебя обманывает!», Антон впервые в жизни сказал ей: «Нет. Хватит. Уходи».
Прошел год. Мы с Антоном сделали в доме ремонт. Он уволился с завода и открыл маленькую сыроварню. Я нашла работу по душе. Мы ждали ребенка.
Рита однажды пришла сама. Извинилась. Сказала, что устроилась на работу, встретила хорошего человека и поняла, что счастье не в чужих деньгах. Отношения со свекровью медленно, но таяли, как весенний лед.
А однажды я нашла на чердаке старые документы. План застройки. Оказывается, через наш район должны были проложить новую дорогу, и стоимость домов должна была взлететь. Мама знала. Но она хотела оставить мне не деньги. Она хотела оставить мне время. Время, чтобы понять главное.
Настоящее наследство — это не стены и не счет в банке. Это право говорить «нет». Это смелость жить своей жизнью, а не сценарием, написанным другими. Это способность прощать тех, кого не успел, и себя — за все эти «не успел».
Теперь, стоя в нашем саду среди цветущих яблонь, я кладу руку на живот, где растет наша дочка, которую мы назовем в честь мамы. Антон обнимает меня.
— Твоя мама была мудрой женщиной.
— Да, — улыбаюсь я. — Она оставила мне не дом. Она оставила мне нас самих. И это — самое ценное наследство.