Итак, мы знаем, что преступление в социальном детективе — результат недостатков в общественном устройстве. Но существует один мощный литературный прием для усиления «социальности»: речь о фундаментальном конфликте сыщика с официальной системой правосудия.
Любопытно, что прием этот родился вместе с самим детективным жанром: еще у Эдгара По префект парижской полиции проигрывает Дюпену с его аналитическим умом, однако по-настоящему тема раскрылась в рассказах Конан Дойла. Вот как блестяще развивает эту мысль Аркадий Адамов в книге «Мой любимый жанр — детектив»:
Ведь чуть не в каждом расследовании Холмс дает наглядный урок мастерства недалеким, неумелым и малообразованным инспекторам Скотленд-Ярда, даже лучшим из них, по отзывам самого Холмса, вроде Грегсона или Лестрейда. <...> Такое посрамление официальных властей, которыми всегда недовольны, ибо на практике, в жизни, слишком часто оказывается все далеко не так, как в книгах, такое посрамление, повторяю, приносило удовлетворение рядовому англичанину, который привык ругать полицию, да и сам повседневно наблюдал достаточно много неприглядного в ее деятельности.
Адамов уловил, что этот конфликт — не просто драматургический ход для нагнетания напряжения, а прямая проекция недоверия обывателя к государственной машине. Читатель верит частному сыщику, потому что тот олицетворяет подлинную справедливость в противовес косной, коррумпированной или просто недалекой бюрократии.
Парой постов выше я разбирала роман «Дело вдовы Леруж»: уже в нем — первом, на мой взгляд, социальном детективе — это противостояние становится инструментом социальной критики. Позволю себе процитировать пост:
Восстановление справедливости оказывается немыслимым без помощи сыщика-любителя — папаши Табаре по прозвищу Загоню-в-угол, — в то время как официальная полиция в лице комиссара Жевроля оказывается слепа и готова довольствоваться версией о «брюнете в блузе» — то есть искать простого преступника из низов, закрывая глаза на истинные, куда более деликатные причины преступления. Противопоставление ограниченного, самоуверенного полицейского проницательному любителю — не просто конфликт персонажей, а четкая авторская позиция, критика косности государственной системы, которая не способна докопаться до истины, если та надежно прикрыта высоким социальным положением преступника.
Здесь конфликт «сыщик vs полиция» перестает быть просто фоном или занятным дополнением, а становится стержнем социального высказывания.
Однако в своем детективе «Личное дело господина Мурао» я сознательно отказалась от этого приема, и вот почему. Мои изыскания показали, что пресса в послевоенной Японии, где происходит действие, тесно сотрудничала с полицией — журналистов допускали довольно близко к расследованиям и позволяли узнавать и публиковать, пожалуй, даже излишне много. Сыщиком у меня выступает представитель прессы, и ожесточенный конфликт с полицией вступал бы в прямое противоречие с исторической истиной. К тому же «социальность» в моем романе и так усилена, только с другой стороны. Преступление расследует девушка смешанных кровей, живущая в достаточно ксенофобском японском обществе; ее статус «чужой», столкновение с предрассудками и коллективной травмой нации — вот тот постоянный конфликт, который пронизывает расследование. Лобовое столкновение сыщика с полицией просто перегрузило бы повестку.
Таким образом, конфликт с системой — мощный, но не единственный способ заострить социальную проблему. Иногда «социальность» может исходить не из борьбы с институтами, а из личного опыта героя, который через свое расследование обнажает изъяны в общественном устройстве (тут я хотела бы сослаться на свой же пост про инаковость сыщика в социальном детективе). И в этом случае его союзничество с полицией — или хотя бы отсутствие вражды — может быть даже показательным: оно подчеркивает, что проблема так глубока и системна, что ее не решить простой сменой «плохого» полицейского на «хорошего» сыщика.
__________________
Подписаться на сообщество в ВК
Подписаться на канал в Telegram