Татьяна ненавидела беговую дорожку. Эту чёртову резиновую ленту, которая ехала под ногами и заставляла её задыхаться, как загнанную лошадь.
Дмитрий стоял рядом и считал:
– Ещё минута. Давай, Татьяна Борисовна, не сдавайся.
Татьяна Борисовна. Как в поликлинике. Хотя ей всего сорок девять. Сорок девять, Карл.
А Дмитрий младше на пятнадцать лет. И почему-то смотрит на неё не как на пациентку, а как на женщину.
Странно это всё.
Татьяна соскочила с дорожки. Вытерла лицо полотенцем. Села на скамейку и вспомнила, как полгода назад не могла встать с кровати.
Лежала. Ела печенье прямо из пачки. Крошки падали на подушку, и ей было плевать.
***
Оладьи. Борис их обожал. С детства, говорил, бабушка пекла.
И вот Татьяна стояла у плиты в то субботнее утро и жарила эти проклятые оладьи. Переворачивала лопаткой, смотрела, как они румянятся.
Борис ел. Размазывал сметану по тарелке. Чавкал.
Господи, как же он чавкал. Двадцать лет она слушала это чавканье.
А потом он ляпнул:
– Слушай, Тань.
Татьяна замерла с половником в руке.
– У нас изменения. Света беременна.
Сковородка упала в раковину. Грохнула так, что у соседей, наверное, со стола чашки попрыгали.
Света. Не Слава.
Значит, Слава это не коллега мужик, как он врал пять лет назад.
А Света. С которой он спит уже три года. И Татьяна знала. Конечно, знала. Просто делала вид.
Потому что если признать правду вслух, то придётся что-то делать. А что делать-то.
– Я ухожу. К ней.
Борис доел оладушек. Вытер рот салфеткой. Посмотрел на Татьяну.
– Тебе уже поздно, Танюш. Дамы за пятьдесят в невесты не годятся. Будешь с внуками сидеть, как все нормальные бабушки.
Татьяна села. Руки тряслись, она сжала их в кулаки под столом.
– Я?
Вот и всё, что она смогла выдавить. Я.
Больше ничего не спросила. Не закричала. Не швырнула в него сковородкой.
Просто сидела и смотрела, как муж встаёт, берёт куртку.
– Завтра за вещами зайду.
И ушёл.
А Татьяна осталась с этими оладьями на столе. Холодными, противными.
И подумала: оказывается, свобода пахнет подгоревшим маслом на сковородке.
***
Ирина приехала через три дня. Принесла торт и плюхнулась на диван:
– Танька, ты дура.
– Спасибо, Ирка. Очень поддерживаешь.
– Я серьёзно. Ты двадцать лет была тряпкой. Он налево ходил, ты молчала. Он тебя унижал, ты терпела. А теперь сидишь и ноешь.
Татьяна взяла вилку. Откусила кусок торта. Медовик. Прилип к нёбу.
– Ирка, мне сорок восемь. Куда я денусь-то.
– Да хоть в космос улетай. Главное, перестань себя жалеть.
Ирина ушла. А Татьяна доела весь торт. За один присест. Запила молоком из пакета.
Потом легла на кровать и проплакала до утра.
***
Двадцать лет назад Борис дарил ей цветы. Каждую пятницу. Розы, герберы, всякую ерунду.
А она верила, что это навсегда. Что они будут вместе до старости. До этой самой пенсии, когда сидят на лавочке у подъезда и кормят голубей.
Но голуби так и остались голубями. А Борис превратился в козла.
Когда именно. Татьяна не помнила. Может, после рождения Павла. Или после Алины.
Просто однажды она почувствовала запах. Сладковатый такой. Как в этих магазинах косметики в ТЦ, где продавщицы брызгают тестерами.
Рубашка пахла чужим. Татьяна понюхала воротник. И поняла.
Хотела спросить. Открыла рот. А потом закрыла.
Потому что если спросит, он скажет правду. А если скажет правду, что дальше.
Развод. Одиночество. Ей тридцать восемь. Где она другого найдёт.
И Татьяна постирала рубашку. Повесила в шкаф. Сделала вид, что ничего не было.
А потом были другие рубашки. Другие запахи. Опоздания. Командировки.
И она молчала. Потому что привыкла. Потому что боялась.
***
Прошло месяца три, может, четыре после ухода Бориса. Татьяна набрала килограммов двадцать. Перестала выходить на улицу.
Сидела дома. Смотрела сериалы про любовь. Жрала конфеты.
Алина приехала однажды вечером. Села рядом на диван. Посмотрела на мать:
– Мам, ты чего.
– Ничего.
– У тебя вид, как будто тебя переехал автобус.
Татьяна усмехнулась:
– Примерно так и есть.
Алина достала из сумки бумажку:
– Вот. Абонемент в спортзал. С тренером. Топай туда.
– Зачем.
– Затем, что у меня свадьба через полгода. И я хочу, чтобы гости не отличили, где дочь, а где мама.
Татьяна посмотрела на абонемент. Потом на дочь. Потом снова на абонемент.
– Лин, мне сорок восемь.
– И что. Бабушкой себя записала уже.
Алина ушла. А Татьяна положила абонемент на стол. И неделю на него смотрела.
Потом взяла. Надела кроссовки. Пошла.
***
Дмитрий оказался молодым. Слишком молодым.
Татьяна зашла в зал. Увидела его. И хотела развернуться и уйти.
Но он подошёл:
– Татьяна Борисовна. Я вас жду. Давайте начнём.
Начали. Беговая дорожка, тренажёры, эти чёртовые приседания.
Первый месяц Татьяна ненавидела спортзал. Ненавидела Дмитрия. Ненавидела себя.
Болело всё. Ноги, руки, спина. Хотелось бросить. Вернуться к дивану и сериалам.
Но она приходила. Каждый день. Потому что иначе сойдёт с ума.
А Дмитрий смотрел на неё как-то странно. Не как тренер на клиентку. А как мужчина на женщину.
И однажды после тренировки предложил:
– Сходим в кафе.
Татьяна хотела отказаться. Но согласилась.
Они сидели в кафе напротив спортзала. Пили кофе. Говорили о всякой ерунде.
А потом Дмитрий сказал:
– Мне нравится быть с вами.
И Татьяна почувствовала, как внутри что-то оттаяло. Что-то замороженное за годы с Борисом.
Но она не ответила. Просто улыбнулась.
Потому что не верила. Не верила, что кто-то может на неё смотреть так.
***
Свадьба Алины была в сентябре. Татьяна купила платье. Цвета шампанского, как говорила продавщица.
Хотя на самом деле оно было бежевое. Просто маркетологи придумали красивое название.
Татьяна смотрелась в зеркало. Похудела на килограммов восемь. Не на двадцать, как хотелось. Но всё равно лучше, чем было.
Волосы покрасила. Маникюр сделала. И даже макияж.
Дмитрий поехал с ней на свадьбу. Держал за руку в машине.
– Волнуешься.
– Борис будет.
– И что.
– Не знаю. Просто будет.
Ресторан был полон гостей. Алина сияла в белом платье. Роман держал её за талию и не отпускал.
А Татьяна сидела за столом. Пила шампанское. И вдруг увидела Бориса.
Он вошёл со Светой. Оба такие усталые. Постаревшие.
Света поправилась после родов. Волосы какие-то тусклые. Лицо серое.
А Борис. Борис располнел. Под глазами мешки. На лице морщины.
Татьяна посмотрела на них. И не почувствовала ничего. Ни боли. Ни злости.
Просто посмотрела.
Гости подходили. Говорили:
– Татьяна, как вы похорошели.
– Прямо помолодели.
– Вы с Алиной как сёстры.
А Татьяна улыбалась. Благодарила. И чувствовала себя странно.
Не счастливой. Не несчастной. Просто странно.
И тут Дмитрий встал. Взял бокал:
– Друзья. Я хочу кое-что сказать.
Татьяна напряглась. Господи, только не это.
– Татьяна, ты самая сильная женщина, которую я знаю. Ты выйдешь за меня.
Зал взорвался аплодисментами. Алина заплакала.
А Татьяна сидела. Смотрела на Дмитрия. И думала:
Господи. Зачем.
Зачем мне снова замуж. Зачем мне снова это всё. Стирать чужие трусы. Готовить оладьи. Терпеть.
Но она улыбнулась:
– Я подумаю. До вечера.
Дмитрий засмеялся. Обнял её.
А Татьяна встала. Пошла на балкон.
Борис догнал её у двери:
– Танюха, ты с ума сошла. Он альфонс.
– Какая тебе разница.
– Жалко мне тебя.
Татьяна посмотрела на бывшего мужа:
– Больнее, чем ты сделал, уже не будет.
Борис хотел что-то сказать. Но подбежала Света:
– Боря, ты опять. Мало тебе соседок. Ещё и к бывшей жене липнешь.
И потащила мужа за рукав.
А Татьяна смотрела им вслед. И думала: бедный Борис. Получил то, что хотел. Молодую жену. Ребёнка. Новую жизнь.
И несчастен, как собака.
***
Вечером Дмитрий подошёл:
– Ну что. Обдумала.
Татьяна посмотрела на него. На его молодое лицо. На улыбку.
И вдруг поняла. Она не хочет замуж. Совсем не хочет.
Ей хорошо и так. Одной. Свободной.
– Дима, прости.
– Что прости.
– Не выйду я за тебя.
Дмитрий замер:
– Почему.
– Потому что мне хорошо и так. Зачем мне снова замуж. Зачем мне снова это всё.
Он посмотрел на неё. Кивнул:
– Понял.
– Не обижайся.
– Не обижаюсь. Просто жаль.
Дмитрий ушёл. А Татьяна осталась стоять на балконе.
Алина подошла:
– Мам, ты чего. Он же хороший.
– Знаю.
– Тогда почему.
Татьяна обняла дочь:
– Потому что я наконец поняла. Мне не нужен мужчина, чтобы быть счастливой. Мне нужна я сама.
Алина засмеялась:
– Мам, ты феминистка, что ли.
– Нет. Я просто Татьяна. Мне сорок девять. И я свободна.
***
Ночью Татьяна сидела дома. Одна. Пила чай на кухне.
Смотрела в свою чашку. И думала:
А что дальше.
Дальше жизнь. Без Бориса. Без Дмитрия. Без мужчин вообще.
Просто жизнь. Её жизнь.
И это, оказывается, не страшно. Совсем не страшно.
Даже как-то спокойно.
Телефон завибрировал. Сообщение от Дмитрия:
«Если передумаешь, я буду ждать».
Татьяна улыбнулась. Положила телефон на стол.
И подумала: может, передумаю. А может, нет.
Но это уже не важно.
Потому что она сорок восемь. Скоро пятьдесят. И вся жизнь впереди.
Её жизнь. Без оладий. Без измен. Без терпения.
Просто жизнь.
И это, оказывается, счастье.