В представлении современного человека Российское государство было устроено просто, как это изображала схема в учебнике истории: царь, феодалы (назывались по-разному – бояре, помещики), были ещё священники, купцы, ниже всех крестьяне (хотя была ещё армия, но там те же помещики – офицеры и крестьяне – солдаты).
Крестьяне всеми угнетались: помещики заставляли работать и отбирали бóльшую часть урожая, офицеры в армии их били («Солдат должен бояться палки капрала больше, чем штыков неприятеля!»), священники учили верить, что любая власть требует подчинения, потому что она от бога, значит, нужно платить и помещику, и священнику, а купцы обирали крестьян, заламывая цены...
Само слово «крестьянин» вызывает ассоциации с бесправием, униженностью, поркой на конюшне и барщиной.
Поэтому нам трудно до конца осознать, что же такое черносошные крестьяне, потому что что если придавать слову «крестьянин» это значение униженности, забитости, то черносошные крестьяне – это вообще никакие не крестьяне. Это свободные сельские обыватели, которые пашут землю не потому, что их кто-то принуждает, а потому, что в аграрном обществе это самое выгодное занятие и очень даже неплохой способ кормиться.
Точно так же они объединены в крестьянские общины потому, что им это выгодно и удобно. Они лично свободны, совершенно не согнуты в покорности. Их зависимость от государства – не рабское состояние, а способ включиться в некую государственную корпорацию. Они ведут свои торговые операции и промыслы, как сами считают необходимым, накапливают богатства, и в их среде усиленными темпами произрастает самый натуральный капитализм. Из среды черносошных крестьян вышли такие богатейшие купеческие фамилии, как Босые, Гусельниковы, Амосовы, Строгановы (те самые «спонсоры» Ермака, организаторы завоевания Сибирского ханства, которое все почитатели сильной личности Ивана Грозного относят к достижениям именно царя, а он единственное, что сделал – «простил» Ермака и его разбойников и приказал включить новые земли в царство!).
То значение, которое часто придается слову «крестьянин», в XVII веке совершенно отсутствовало. Эта принадлежность к общественным низам, зависимость и «скудность» в XVII веке ассоциировалась разве что со словом «бобыль» или даже «холоп».
В XVII столетии крестьянин был если и ограниченным в правах, то все же оставался подданным царя, а никак не простым рабом барина. Это касается даже владельческих крестьян, сидевших на землях поместий и вотчин, а уж крестьяне церковные, дворцовые и черносошные тем более не имели ничего даже общего с рабами.
Церковные, понятно, сидят на землях монастырей.
Дворцовые, или крестьяне государевы, жили общиной, управлялись дворцовыми приказчиками, но сохраняли выборных старост и по своему положению были ближе к черносошным, чем к владельческим.
Черносошные крестьяне сидели на «государевой земле», то есть на вольных землях, и жили своими общинами. Они и впрямь не были вполне вольными людьми: правительство контролировало выполнение ими своего тягла, то есть обязанностей по отношению к государству в лице царя.
Так же точно и черносошные крестьяне-домохозяева, входившие в тяглые «общества» и записанные в податные списки «тяглые и письменные люди», были прикреплены к своим обществам и не могли покидать свои дворы и земельные участки, не найдя заместителей. Ограничения свободы – налицо. Но Ключевский полагал, что «такое прикрепление, разумеется, не имело ничего общего с крепостным правом», и с ним остается согласиться.
«Закрепощался» только сам тяглец-домохозяин. Каждый крестьянский двор представлял собой что-то вроде небольшой артели, состав его был куда как разнообразным и сложным. Кроме хозяина, там жила огромная семья – очень часто вплоть до внуков и правнуков, и родственники или работники – «захребетники», «суседи», «подсуседники».
А вот положение «закрепощенного» большака было для них крайне престижным. Если бы большак захотел, он без малейшего труда поставил бы вместо себя кого угодно из этой «меньшой братии», а сам стал бы «свободным» человеком. Что же до самой этой «братии», живущей в хозяйстве кроме большака, то она была свободна как ветер, и никому не пришло бы в голову удерживать любого из них, вздумай уйти хоть все, хоть по одному все «суседи» и «подсуседники». Разве что сам глава этой патриархальной крестьянской артели, большак, огорчился бы временному отсутствию рабочей силы.
Власть большака в семье была абсолютной, для своих домочадцев он был «царь, бог и воинский начальник», он карал и миловал, он мог облагодетельствовать невестку, взятую в семью из соседней, «маломочной» семьи из милости за красоту, а мог так загрузить строптивца (или строптивицу) работой, что свет становился не мил.
Именно так возникали ситуации, за описание которых автор подвергся беспощадному разгрому в комментах, когда осмелился рассказать о таком явлении в патриархальных сельских семьях, как снохачество (свёкр делал невестку, жену одного из сыновей, своей любимицей и любовницей, предварительно отправив сына на заработки – чтобы не мешал!).
Большаку не представляло большого труда склонить молодую бабу к сожительству. Во-первых, она и сама была одинока и не ждала помощи от такого далёкого мужа. Во-вторых, у «большака» существовало множество рычагов давления: от кнута до пряника. Он мог загрузить женщину непосильным трудом и замучить придирками, мог воздействовать физически, а мог купить покорность обещаниями легкой работы и подарками. Выбора у молодой жены практически не оставалось...
«Не могло быть такого в наших деревнях!» – убеждали разгневанные читатели, потому что наши женщины отличались целомудрием, богобоязненностью, но главным доводом, которым окончательно прибили мерзкого афффтарка, был очень веский аргумент: «Моя бабушка ни о чём таком не рассказывала, всегда жили хорошо, дружно!»
Ещё раз повторю: большак отвечал за жизнь всей большой семьи, он вёл её через все трудности, радости и беды, и никто не мог ему помешать управлять семьёй так, как он считал нужным.
Среди черносошных крестьян были и весьма богатые крестьяне, занимавшиеся не только земледелием, но и торговлей и разными промыслами; обычно они пользовались наемным трудом. Были «среднезажиточные», а были совсем «маломочные». Известны и «половинники», то есть батраки, обрабатывавшие чужую землю за часть урожая.
Кроме собственно крестьян-тяглецов, имеющих землю и платящих налоги, в черносошных общинах жили еще так называемые «бобыли» – обычно ремесленники или наемные работники, то есть сельское население, но не тяглое; те, кто изначально земли не пахал. Были, правда, и «пашенные бобыли», владельцы небольших участков земли. Само их существование доказывает: землю можно было купить и продать. Иначе откуда бы взялась земля у «пашенных бобылей»?
На севере черносошных несравненно больше; есть даже такое понятие, как «черносошные волости», то есть обширные области, где владельческих крестьян вообще нет, все исключительно вольные. Так жил русский Север, земли новгородские, псковские, поморы, так жила вся Сибирь.
В центре страны черносошные и владельческие крестьяне живут чересполосно, но, во-первых, вольные «государевы хрестьяне» там тоже есть. А во-вторых, положение владельческих крестьян не так уж сильно отличается от положения черносошных.
И только к концу XVII в. усиливается процесс закрепощения крестьян, а при Екатерине II возникает то самое крепостное право, которое известно нам из учебника, но черносошные крестьяне составляют значительную часть сельского населения России. Известный историк В.О. Ключевский считал, что к началу XVIII в. в России понятия «черносошные» и «государственные» крестьяне слились, и было их от 40 до 45%.