Дмитрий Викторович с отвращением смотрел на дождь, хлеставший по стеклу его автомобиля. «Мерседес» летел по мокрому асфальту, будто пожирая пространство, а стук капель по крыше лишь подчеркивал гулкую тишину в салоне. Он только что закончил видеоконференцию, где в ультимативной форме поставил точку в затянувшихся переговорах. В ушах еще стояло эхо его собственного холодного голоса, не оставившего партнерам ни шанса.
Он был хищником в своем мире. Мире контрактов, миллионов и железной воли. Его уважали и боялись. Побаивались даже те, кто считал себя его друзьями. Дмитрий Викторович давно усвоил: любая слабина — это поражение. А он не терпел поражений.
Пальцы нервно барабанили по рулю. Он торопился в аэропорт. Предстоящий полет сулил новую, еще более крупную сделку. Мысли уже были там, на встрече, выстраивая аргументы и тактические ходы.
И вдруг, словно укол из другого измерения, в памяти всплыл образ — улыбка егеря Сергея.
— Отправь телеграмму, Дим. Это очень важно. Я сам уже не успеваю, в лес надо. Дозвониться до своих не могу. Это тетке моей. Связь у них частенько не ловит. Отправь, прошу. Только не забудь!
Просьба друга, которую он дал себе слово выполнить и… забыл. Забыл, погрузившись в пучину работы. Чувство досады, острое и едкое, скрутило под ложечкой. Дмитрий Викторович ничего не забывал. Для него это было равносильно провалу.
Он резко свернул с трассы, сверяясь с навигатором. Населенный пункт с незнакомым названием «Долинка» оказался на его пути. «Не город, не поселок, а так… место», — с легким презрением подумал он, сворачивая на грунтовую дорогу, моментально разбитую в грязь колесами его же мощной машины.
Телеграф нашелся быстро — маленькое, покосившееся здание с облупившейся краской. Процесс отправки занял считанные минуты. Телеграфистка, женщина в возрасте, с любопытством разглядывала его дорогой костюм и часы, но под его холодным взглядом тут же опустила глаза.
Выйдя на улицу, он глянул на часы. Время еще было. Если ехать быстро, самолет не упустит. Он глубоко вздохнул, пытаясь вытеснить из головы досаду от собственной забывчивости, и направился к машине.
Именно в этот момент она и появилась.
Словно из-под земли. Из ниоткуда.
Одна секунда — дорога перед капотом была пуста. Следующая — и прямо по курсу, в метре от «Мерседеса», возникла хрупкая фигурка в выцветшем платочке.
Сердце Дмитрия Викторовича на мгновение остановилось. Мозг, привыкший к скоростям и мгновенным реакциям, скомандовал: «Тормоз!». Нога ударила по педали с такой силой, что его бросило вперед, ремень безопасности впился в плечо.
Мощный автомобиль, взревев от неожиданности, словно укрощенный хищник, дрогнул всем кузовом и резко остановился, едва не чиркнув бампером по старенькому платьицу.
Адреналин ударил в голову. Горячая волна гнева захлестнула его. Безрассудная старуха! Чуть не угробила себя и её!
Дмитрий Викторович с силой распахнул дверь и выскочил на улицу. На языке вертелись слова, острые, как лезвие, готовые сорваться и обрушиться на виновницу происшествия. Он уже открыл рот, но вдруг замер.
Перед ним стояла не просто старушка. Она смотрела на него не со страхом, не с испугом, а с какой-то безмерной, бесхитростной добротой. Морщинистое лицо освещала улыбка, а глаза… Глаза были будто прозрачные голубые леденцы, ясные и чистые.
— Доброго здоровьичка, внучек. Торопишься куда, поди? — ее голос был тихим, но очень четким, и в нем не было ни капли раскаяния или страха.
Дмитрий Викторович не нашел, что ответить. Его гнев, такой уверенный и тяжелый, вдруг повис в воздухе и растаял под этим спокойным, лучистым взглядом. Он молча рассматривал ее: выцветший платочек с мелкими цветочками, ситцевое платьице, на ногах — старомодные галоши. Натруженными руками она поправила седые волосы и снова улыбнулась. Улыбка была совсем детская, беззащитная.
— Вы чего же так неосмотрительно вышли на дорогу? — наконец выдавил он, и его собственный голос показался ему чужим, без привычной стали. — Я мог задавить вас. Тут нет перехода. А я тороплюсь, да. На самолет.
Старушка, не переставая улыбаться, сделала шаг вперед и неожиданно вцепилась в рукав его дорогого пиджака тонкими, но цепкими пальцами.
— Внучек! Помоги мне, пожалуйста!
Дмитрий Викторович машинально глянул в сторону машины. Кошелек был в бардачке.
— Сейчас. Сколько денег нужно? — спросил он, уже готовый откупиться от этой проблемы, как делал всегда.
— Денег? Каких денег? Нет, что ты, милый! Этого не надо! — она даже всплеснула руками. — Помоги мне Анчоуса найти!
— Анчоуса? — он непроизвольно вскинул бровь.
В голове тут же сложилась логичная картина: пожилая женщина, живущая одна, потеряла собаку. Но у него не было на это времени. Ни минуты.
— Бабушка! Вы покричите его! Прибежит. Или к дому придет. У вас тут все рядом, никуда не денется ваш Анчоус! — Дмитрий Викторович снова посмотрел на часы. Стрелки неумолимо ползли вперед.
— Матрена Митрофановна меня зовут. А тебя как? — не отставала старушка, глядя на него с безграничным доверием.
И он, успешный, жесткий Дмитрий Викторович, которого боялись могущественные люди, вдруг глухо произнес:
— Дмитрий Вик… Митя.
Так давно его никто не называл. Откуда взялось это детское имя? Он сам не понял. Словно кто-то другой сказал это за него.
— Митенька… — прошептала старушка, и в ее глазах блеснули слезинки. — У меня так мужа звали. Митенька, помоги мне, а? Ножки не держат, так расстроилась. Анчоус-то все, что у меня осталось! Мужа схоронила давно уже. Дочка с внучкой разбились в позато лето. Никого нет теперь. Только он!
Она принялась утирать слезы краешком платочка, и ее плечики мелко задрожали.
Дмитрий Викторович снова взглянул на часы. Если ехать очень быстро, время еще есть. Но что-то внутри, какая-то давно забытая, теплая и уязвимая часть его души, уже сдалась. Он вздохнул, смирившись с неизбежным.
— Садитесь в машину, — сказал он тихо. — Сейчас объедем улицы! У вас их не так много. Прямо пасторальная идиллия, а не место! Все зеленое, в цветах!
Он помог старушке, такой легкой и хрупкой, устроиться на роскошном кожаном сиденье, и в этот момент поймал себя на мысли, что делает что-то абсолютно иррациональное. Но иного пути уже не было.
Машина плавно тронулась, и Дмитрий Викторович медленно повел ее по главной улице поселка. Он старался смотреть по сторонам, высматривая хоть какое-то движение, похожее на собачье, но мысли его были далеко.
Его взгляд скользнул по зеркалу заднего вида. На заднем сиденье, прижавшись к стеклу, сидела Матрена Митрофановна. Ее пальцы, узловатые и темные от застарелой земли, нервно перебирали бахрому платочка. И в этом простом жесте было столько тоски, что у Дмитрия Викторовича неожиданно и резко кольнуло в груди.
Он узнал эти руки. Такие же были у бабы Липы — руки, знавшие цену хлебу, теплу, уюту. Руки, которые могли и тесто замесить, и ушибленную коленку внука с такой нежностью погладить, что боль уходила мгновенно.
В салоне стояла тишина, нарушаемая лишь ровным гулом мотора. Он чувствовал необходимость ее нарушить.
— Бабушка Матрена, а какой он, ваш Анчоус? — спросил он, стараясь говорить мягче. — Какого окраса? Большой?
Старушка встрепенулась, словно вынырнув из тяжелых дум.
— Ох, Митенька, хороший он у меня такой, — защебетала она, и голос ее сразу посветлел. — Умный-преумный. Глазашки черные, умные такие. Шерстка... ну, как шерстка... — она запнулась, словно подбирая слова. — Разная бывает. И беленькая, и серенькая. И лает, бывает, но редко. Только если чужой во двор сунется.
Дмитрий Викторович кивнул, в уме рисуя образ средней дворняги. Он свернул на следующую улицу, такую же тихую и зеленую.
— Анчоус! Анчоу-у-ус! — позвала Матрена Митрофановна, приоткрыв окно.
Ничто не шелохнулось в ответ. Из-за плетня выползла полосатая кошка, лениво облизнулась и скрылась в зарослях малины. На крыльце соседнего дома спал, растянувшись, рыжий кот. Собак не было видно.
— Спрятался, наверное, — вздохнула старушка, и в ее голосе снова послышалась тревога. — Никогда он так не пропадал. Всегда рядом.
Дмитрий Викторович снова посмотрел на часы. Время текло сквозь пальцы, как песок. Он представил себе лицо своего секретаря в аэропорту, панику, звонки... Контракт. Миллионы. Все, что он выстраивал годами.
Он медленно подъехал к краю поселка, где улица упиралась в поле, и остановил машину.
— Матрена Митрофановна, послушайте, — начал он, стараясь говорить как можно деликатнее. — У меня самолет. Я вообще бы в ваши края не заехал, но вспомнил про телеграмму. Всем что-то срочно нужно здесь. Другу Сергею телеграмму, вам вот Анчоуса найти.
Он повернулся к ней, глядя в ее ясные, как небо, глаза.
— Давайте сделаем так. Вы его ищите, продолжайте. А я вам свой телефон напишу, хорошо? — он уже потянулся к внутреннему карману пиджака за визиткой. — Приеду, помогу, если что. Не плачьте вы! Хотите, если не отыщите, я вам корги куплю? Маленькая такая собачка, как у английской королевы.
Матрена Митрофановна смотрела на него с нескрываемым изумлением, затем растерянно всплеснула руками.
— Какие корки? Зачем они мне? У меня свои дома есть! Сушу на печке!
Дмитрий Викторович не сдержал улыбки.
— Нет, вы не поняли. Корги — это собачка. Породистая. Хотите?
Старушка покачала головой, и на ее лице появилось выражение тихого, но твердого упрямства.
— Нет, внучек. Не надо мне корки эти. Какая я королева? Мне бы Анчоуса.
Кроме него никто не нужен!
Он видел, что уговоры не помогут. Эта женщина, хрупкая, как тростинка, обладала той самой силой, что рождается только от настоящей, безраздельной любви. И эта сила заставила его замолчать.
Он вышел из машины, помог ей выбраться. Воздух был густым и сладким, пахло скошенной травой, нагретой солнцем землей и медом. Где-то далеко кричали грачи. Он сунул визитку в карман ее платья.
— Держите. Позвоните в любое время.
— Храни тебя Бог, Митенька, — тихо сказала она, глядя куда-то мимо него. — Ты и так много времени на меня потерял! Сама поищу! Господь в помощь!
Она помахала ему рукой, и в этом жесте была такая безнадежная покорность, что у него снова сжалось сердце.
Он сел за руль, захлопнул дверь. Рука сама потянулась к ключу зажигания. «Сейчас, прямо сейчас надо ехать. Еще можно успеть». Он посмотрел вперед, на дорогу, уходящую к трассе, к его жизни, к его битве.
А потом его взгляд снова упал на нее. Она стояла на краю пыльной дороги, совсем одна, опустив голову. Плечи ее безвольно подрагивали. Она вытирала лицо уголком своего цветного платочка. Потом подняла глаза и встретилась с ним взглядом через стекло. И в этих глазах он прочел не упрек, не обиду, а тихую, всепрощающую грусть.
И сквозь это лето, сквозь солнечные блики и густой воздух, он вдруг увидел другую картину. Яркую, как вспышка. Заснеженную зиму. И бабушку Липу на перроне, которая махала ему рукой точно так же, пока поезд не увозил его в город, а она не скрывалась за снежной пеленой. Больше он ее не видел живой.
Да, у него был контракт. Деньги. Репутация. А у нее? У этой старушки с глазами-леденцами? Пустой дом без близких? Загадочно исчезнувший Анчоус, в котором была сосредоточена вся ее жизнь и любовь?
Он не мог уехать. Это было бы не просто предательством по отношению к незнакомой старушке. Это было бы предательством по отношению к той, самой главной бабушке, к мальчике Мите, который все еще жил где-то глубоко внутри него, и к той любви, которую он когда-то получил и так внезапно потерял.
Дмитрий Викторович глухо выдохнул. Его плечи опустились. Он выключил зажигание. Машина, послушный зверь, затихла. Он открыл дверь и вышел навстречу своему невероятному, иррациональному, но единственно правильному решению.
Он медленно пошел по направлению к Матрене Митрофановне, с горькой и светлой мыслью о том, что сделка, ради которой он жил последние полгода, окончательно уплыла от него. Никто из его друзей и партнеров никогда не поверил бы, увидев его сейчас. Но так надо. Так правильно.
Старушка, увидев его, сделала неуверенный шаг навстречу.
— Ты чего это? Не нужно ехать-то? — снова, с возрождающейся надеждой, она схватила его за рукав.
Он покачал головой, и на его лице впервые за этот день появилась не дежурная, а по-настоящему теплая, спокойная улыбка.
— Теперь уже не нужно. Ну что, давайте, вашего Анчоуса искать!
Они снова пошли по улице, но теперь уже не спеша. Дмитрий Викторович снял пиджак, оставшись в белой рубашке, и повесил его на руку. Солнце припекало плечи, а пыльная дорога мягко пружинила под ногами. Он не мог вспомнить, когда в последний раз просто шел, никуда не торопясь.
— Ты называй меня на «ты», внучек, — сказала Матрена Митрофановна, робко глядя на него. — Можно — бабушка Матрена. А меня покойная внучка звала баба Матрешка. Прости, Митенька, что задержала тебя. Но я не могла иначе!
В ее голосе слышались неподдельные угрызения совести, и это растрогало его до глубины души. Дмитрий Викторович, повинуясь внезапному порыву, остановился, обнял ее хрупкие плечи и легко, бережно прижал к себе. Так они и стояли несколько мгновений посреди тихой деревенской улицы — шикарно одетый бизнесмен и простая старушка, незнакомые еще час назад.
— Ничего страшного, баба Матрена, — тихо сказал он. — Ничего страшного.
Они двинулись дальше. Баба Матрена, заметно воспрянув духом, снова принялась звать своего питомца, и ее голос, зычный и высокий, разносился по округе:
— Анчоу-у-ус! Иди домой, милый! Анчоу-у-ус!
Она заглядывала в каждую калитку, за каждую изгородь. Дмитрий Викторович шел рядом, и странное дело — чувство паники и спешки постепенно отпускало его. Его дыхание выравнивалось, а на смену напряжению приходило какое-то непривычное, почти забытое чувство — будто он был именно там, где и должен был находиться.
Вскоре им повстречалась дородная женщина в ярком платье с алыми розами. Увидев Матрену Митрофановну, она остановилась, уперев руки в бока.
— Здорово, Митрофановна! Слушай, ко мне тут опять сын приехал, да внучата, как хорошо-то!
И полился бесконечный поток новостей о неведомом сыне, успехах внучат и городских подарках. Баба Матрена вежливо кивала. Дмитрий Викторович стоял в стороне, чувствуя себя немного не в своей тарелке. Соседка, исчерпав запас новостей, с нескрываемым любопытством уставилась на него.
— А это кто это с тобой, а? Митрофановна? — протянула она, оценивающе оглядывая его с ног до головы.
Баба Матрена смущенно потупилась, не зная, что ответить. И тут чей-то голос, который Дмитрий узнал как свой собственный, спокойно и четко произнес:
— Я внук. Митя. Будем знакомы.
Соседка аж подпрыгнула от изумления, чуть не уронив сумку с провизией.
— Внук?! Да как же... Я и не знала! — запричитала она и, не в силах сдержать сенсацию, ринулась вниз по улице, уже жестикулируя и что-то оживленно рассказывая другой женщине, вышедшей за ворота.
Баба Матрена робко улыбнулась и потрепала Дмитрия по руке, словно за участие в этой маленькой мистификации.
Они свернули за угол и вышли на окраину поселка, где дорога плавно переходила в луговую тропинку. И тут произошло невероятное.
Из-за густых зарослей лопуха у старого сарая с громким, торжествующим гоготом выбежал крупный белый гусь. Он размахивал мощными крыльями, поднимая облачко пыли, и уверенно направился к ним, не сводя с бабушки Матрены черных-пречерных глаз-бусинок.
— Анчоус! Родной мой! — вскрикнула старушка и, забыв про свои «недержащие ножки», бросилась ему навстречу.
Птица подбежала к ней и, нежно гогоча, принялась обнимать ее крыльями, стараясь положить свою длинную шею и голову ей на плечо.
— Митенька! Иди сюда! Нашелся, слава Богу! Митенька, вот он! Анчоус мой! — приговаривала баба Матрена, смеясь и плача одновременно.
Дмитрий Викторович застыл на месте, а потом рассмеялся. Нет, этого не могло быть! Гусь! А собственно, с чего он решил, что Анчоус — непременно собака? Теперь все встало на свои места — и описание «шерстки», и загадочные слова про «лай».
— Умница он у меня такой! — радостно объясняла бабушка, гладя гуся по шее. — Гусенком еще так привязался, что верный дружок стал! По пятам ходит. Гуси и людей запоминают, и дорогу без труда найдут. Оттого и перепугалась я, когда он пропал сегодня. Никогда и никуда не уходил! А дом он, знаешь, как охраняет! Не хуже собаки! А назвала его так, что он анчоусы любит, неизвестно почему. Все удивляются. Гуси же травку щиплют. А этот вот — особенный. Схватит анчоус из банки и бежать. То ли ест, то ли прячет куда.
К дому бабушки Матрены они возвращались уже втроем. Впереди них, важно переваливаясь с лапы на лапу и поблескивая глазом-бусинкой, шел сам виновник переполоха.
Войдя в дом, Дмитрий Викторович вспомнил о своем телефоне, оставленном в пиджаке. Он достал его. Экран был усыпан десятками пропущенных вызовов. В основном от мамы. Тревожный холодок пробежал по его спине. Что-то случилось.
Он не успел набрать номер, как телефон снова завибрировал в его руке. Он поднес трубку к уху.
— Алло?
— Сынок! Дима! Сыночек! — в трубке раздался истеричный, прерывающийся рыданиями голос матери. — Где ты? Как? Дима, это правда ты, родной?
Он никогда не слышал от матери ничего подобного.
— Мам, спокойно. Я здесь. Что случилось? — попытался он успокоить ее, но сердце бешено колотилось.
В ответ слышались лишь рыдания. Наконец послышались шорохи, и в трубке раздался дрожащий, сломанный голос отца.
— Дима! Димочка! Сыночек! Как же так? Где ты, сынок?
И отец, всегда такой сдержанный и суровый, заплакал.
Ледяная рука сжала его горло.
— Папа! Да что случилось? С вами что-то? С мамой? Папа, не молчи! — крикнул он, чувствуя, как подкашиваются ноги.
— Самолет... — отец с трудом выговорил слово. — Самолет упал, Дима. Тот, на котором ты лететь должен был. Мы думали... мы думали, ты погиб... Мама упала в обморок сразу... Как? Где ты, сынок? Мы выезжаем. Дима, это же чудо, что ты жив!
Ему внезапно стало нечем дышать. Он расстегнул ворот рубашки и, шатаясь, вышел на крыльцо. Перед ним поплыли круги. Он прислонился к косяку, пытаясь перевести дух.
На скамеечке перед домом, протягивая ему на ладони горсть спелой земляники, сидела баба Матрена. Важно обходил свои владения гусь Анчоус, поблескивая клювом.
— Папа, я... я у бабушки, — проговорил он, и голос его сорвался. — Нет, я не в бреду. Не волнуйся! Вы приезжайте с мамой сюда!
Он не плакал с восьми лет, с того самого дня, когда прощался с бабой Липой. Он дал себе слово быть сильным. Но сейчас по его щекам, не скрываясь и не стыдясь, текли соленые, горячие слезы. А бабушка Матрена, бросив ягоды, уже суетилась рядом, старательно вытирая его лицо своим цветным платочком.
— Пап, со мной все хорошо, — снова сказал он в трубку, и его голос дрогнул. — Я вас так люблю! Знаешь, у нас теперь снова есть бабушка! Ее Матрена зовут. Я жду вас с мамой!
Он говорил это и вдруг почувствовал себя не идущим напролом сильным мужчиной, а маленьким мальчиком, который наконец-то нашел свой потерянный дом.
Он опустился на скамейку рядом с бабушкой и закрыл лицо руками, слыша, как родители наперебой говорят с ним, плача и смеясь одновременно.
А потом он склонился перед гусем Анчоусом, который, словно понимая все, подошел и нежно обнял его двумя сильными крыльями, положив свою теплую голову ему на колено. Рядом, шепча слова благодарной молитвы, крестилась бабушка Матрена.