Утро заглянуло в окно мягким, размытым светом, пробивающимся сквозь полупрозрачную занавеску. Фрайни приехала в больницу с рассветом и вошла в палату осторожно, на цыпочках, едва дыша. В одной руке она держала корзинку для пикника, откуда доносился аппетитный запах любимых сендвичей Джека (ветчина, сыр, маринованные огурчики с горчицей) и свежеиспечённых сконов – мистер Батлер и Дотти постарались, как всегда.
Она хотела стать тем, кого Джек увидит, едва откроет глаза. Хотела увидеть, как его глаза, обычно такие серьёзные, прояснятся ото сна и встретятся с её взглядом, и в них, пусть на долю секунды, мелькнёт та самая, незащищенная радость, которая всегда появлялась, стоило ему увидеть её, и которую он так тщательно скрывал.
Она собиралась подойти к кровати, поставить корзинку на тумбочку и разбудить его лёгким прикосновением. Но её шаги замерли в полуметре от кровати.
Джек, конечно, ещё спал. Лучи утреннего солнца осветили его лицо, с которого наконец-то сошла болезненная бледность. Его черты казались умиротворёнными, почти детскими. Но это заставило Фрайни остановиться.
На его подушке лежал её шёлковый платок. Он был аккуратно расправлен, и Джек прижимался к нему щекой, как ребёнок, ищущий утешение и безопасность, прижимается к любимой игрушке. Его пальцы лежали на краешке платка, изредка вздрагивая и слегка сжимая его. Джек словно проверял, на месте ли его трофей, даже во сне.
Сердце Фрайни сжалось от приступа такой острой нежности, что у нее перехватило дыхание. Этот суровый, принципиальный инспектор, этот каменный утес здравомыслия, казался сейчас маленьким мальчиком, который цеплялся за единственную вещицу, связывающую его с ней.
Фрайни медленно опустила свою корзинку на тумбочку. Она решила, что попробует потихоньку забрать платок. Не из-за того, что это была её вещь, а потому что Джек сейчас казался ей слишком уязвимым. Она боялась, что, проснувшись и увидев платок на своей подушке,поняв, что она всё видела, он устыдится, отстранится и снова натянет на себя свою броню.
Она наклонилась и осторожно, кончиками пальцев, потянула за уголок шёлка.
Реакция была мгновенной. На лбу Джека появилась тревожная морщинка, он повернул голову, ещё сильнее прижавшись к платку, и издал звук, похожий на жалобное ворчание щенка, у которого отбирают сахарную косточку.
Фрайни подавила смешок.
– Джек, – прошептала она, – это же мой платок. Отдай мне.
Она попробовала еще раз, потянув чуть настойчивее.
На лице Джека отразилось почти детское негодование. Его пальцы, лежавшие на платке, судорожно сжались, прижимая ткань к подушке.
– М-м-м... Нет... – выдохнул он, и в его голосе, хриплом от сна, слышалась капризная, безоговорочная уверенность. – ...Моё...
Фрайни смотрела на этого взрослого, сильного мужчину, ревниво защищающего даже во сне своё дорогое "сокровище", и понимала – никакие слова, никакие признания не могли бы сказать ей больше, чем эта картина.
– Хорошо-хорошо. Оставляю тебе твой трофей, мой храбрый рыцарь. Спи. Никто не отнимет, – прошептала она.
Её рука коснулась его волос в ласковом, успокаивающем жесте. Лицо Джека тут же смягчилось, гримаса недовольства исчезла, губы его чуть дрогнули в улыбке.
Фрайни тихо опустилась в кресло у кровати и приготовилась ждать. Лениво текли минуты, а она просто сидела и смотрела, как луч утреннего солнца, пробившийся сквозь занавеску, ложится золотой полоской на его руку, всё сжимающую тонкий шёлковый платок. ставший его талисманом.