Погода в Санкт-Петербурге являлась непосредственным участником ежедневного городского спектакля. Утро началось с бледного нерешительного солнца, но к назначенному времени встречи Веры и Ромы в библиотеке небо затянуло равномерной свинцово-серой пеленой. Воздух стал тяжёлым от надвигающегося дождя, который властной рукой давил на город.
Их исследовательская сессия, на первый взгляд, была продуктивной. Первоначальная неловкость сгладилась необходимостью и превратилась в рабочее, пусть и хрупкое, профессиональное взаимопонимание. Они разделили когнитивно-поведенческий и психодинамический подходы к травме и теперь сидели рядом, сверяя заметки. Тишина больше не была полностью дискомфортной — её нарушали скрип ручек, тихий шелест страниц и случайные профессиональные вопросы.
— Исследование Мейхенбаума показывает, что когнитивная реструктуризация наиболее эффективна в сочетании со стрессоустойчивостью, — сказала Вера, водя пальцем по строчке в учебнике.
Роман кивнул, сверяясь со своими заметками:
— Но с психодинамической точки зрения это всего лишь лечение симптома. Без устранения первопричины — бессознательного конфликта — реструктуризация — это просто временная заплатка.
— Но необходимая заплатка, — возразила Вера, и в её голосе появилась страсть. — Нельзя погружаться в бессознательное, если пациент тонет в ежедневных панических атаках. Сначала нужно создать стабильную платформу.
— Платформа, — повторил Роман, глядя на неё. — Иначе говоря стена?
Вопрос повис в пыльном воздухе между ними. Это было самое близкое приближение к признанию подтекста их работы со времени первой встречи. Вера на мгновение встретилась с ним взглядом, затем опустила глаза в книгу, и слабый румянец пополз по её шее.
— Подмости, — мягко поправила она. — То, на чём можно стоять, пока ведётся более глубокая работа. А потом, со временем, это можно убрать.
Часы на стене отсчитывали время до конца часа. Когда они собирали вещи, первые тяжёлые капли дождя начали стучать в высокие окна библиотеки — медленные и крупные, словно предупредительные выстрелы. К тому времени, как они спустились по парадной лестнице к главному входу, дождь превратился в непрекращающийся холодный ливень. Толпа студентов собралась под портиком, наблюдая, как потоки воды хлещут по двору.
— У меня нет зонта, — едва слышно произнесла Вера, её голос почти тонул в барабанной дроби дождя. Это было просто констатацией факта, но прозвучало как признание уязвимости.
— У меня тоже, — ответил Роман. Он оглядел небо, сплошную стену воды. — Можем переждать.
Они стояли в молчании десять минут, потом двадцать. Толпа редела — самые смелые или нетерпеливые делали рывки под дождем, встречая его возгласами и визгами. Температура упала. Вера дрожала, плотнее запахивая тонкий кардиган. До трамвайной остановки было далеко идти.
Роман краем глаза наблюдал за ней. Он заметил мелкую дрожь в её руках, то, как она обхватила себя. Инстинкт предложить ей свою куртку был мгновенным, но он сдержался. Он помнил страх в её глазах на набережной, ту осторожную дистанцию, которую она поддерживала. Предложение поделиться одеждой могло показаться вторжением, предположением.
Вместо этого он сказал:
— Дождь не прекращается. Моя квартира ближе, чем остановка. Мы могли бы подождать там, пока он не закончится.
Предложение прозвучало нейтрально, практически, будто он предлагал подождать в ближайшем кафе.
Голова Веры резко повернулась к нему. Предложение настолько выходило за рамки их тщательно выстроенной динамики, что на мгновение её тревога дала сбой. Пойти к нему домой? В личное пространство «красивого и запертого сейфа»? Сама мысль была пугающей. И в то же время это был жест такого значительного доверия, что обезоружил её.
Она посмотрела на утопающий в воде город, затем снова на его лицо. Он не смотрел на неё с ожиданием или хитростью. Его выражение было таким же, как когда он обсуждал когнитивную реструктуризацию: спокойным, логичным. Именно это отсутствие давления делало опасность управляемой.
— Хорошо, — услышала она свой голос, слово стало неожиданностью даже для неё. — Только пока дождь не утихнет.
Он кивнул:
— Это через двор и одна улица дальше.
Он поправил спортивную сумку на плече, вдохнул и шагнул в потоп. После мгновенного оцепенения Вера последовала за ним.
Дождь обрушился ледяным, шокирующим натиском. Он мгновенно промочил её кардиган и прижал волосы к голове. Она ахнула, и тут произошло нечто неожиданное. Смех вырвался из её горла, рождённый абсурдностью ситуации. Она бежала сквозь проливной дождь с почти незнакомым человеком, мужчиной, которого, как предполагалось, должна была бояться.
Услышав её смех, Роман оглянулся. Редкая, медленная улыбка тронула его губы, преобразив серьёзное лицо. Она исчезла в мгновение ока, но Вера успела её заметить. Общая нелепость момента создала крошечный, яркий островок товарищества в сером хаосе.
***
Его квартира находилась в типичном петербургском здании — величественный, обветшалый фасад скрывал гулкий двор. Они взбежали по лестнице, ступая через две ступеньки, оставляя мокрые следы на истёртом мраморном полу. Его дверь вела в просторную комнату, которая была именно такой, как она себе представляла, и в то же время совершенно неожиданной.
Обстановка была спартанской, но не аскетичной. Одну стену занимали книжные полки от пола до потолка, набитые книгами по психологии, философии и, похоже, русской классикой. В одном углу аккуратно стояла простая кровать. В другом — небольшой столик с двумя стульями. Но самым поразительным предметом была тяжёлая боксёрская груша, свисающая с укреплённой балки в центре комнаты, — осязаемое свидетельство его другой жизни. В воздухе пахло старыми книгами, чистым бельём и едва уловимо — кожей.
— Небогато, — констатировал он простой факт. Он взял чистое серое полотенце со стопки на полке и протянул ей. — Вот.
— Спасибо, — произнесла Вера приглушённым полотенцем голосом, вытирая лицо и волосы. Она остро осознавала, что находится в его пространстве, что интимная география его жизни раскрыта перед ней. Здесь не было ни плакатов, ни безделушек. Только необходимое: книги, кровать, груша для битья. Это был дом человека, который жил почти исключительно в собственной голове.
Он занялся небольшим чайником в кухонном уголке, давая ей возможность осмотреться, перевести дух.
— У меня есть чай. Или растворимый кофе.
— Чай, пожалуйста. — Она обернула полотенце вокруг плеч, грубая ткань странным образом успокаивала. Её взгляд привлекла книжная полка. Она увидела названия книг Франкла, Юнга, Достоевского. Это была библиотека людей, пытающихся понять страдание. Она провела пальцем по корешку «Преступления и наказания». — Ты прочитал всё это?
— Большинство, — ответил он, стоя к ней спиной и готовя чай. — Помогает.
— Понимать людей?
— Понимать себя, — тихо поправил он.
Он принёс две дымящиеся кружки и поставил их на маленький столик. Они сели друг напротив друга, как в библиотеке, но контекст полностью изменился. Дождь барабанил по единственному окну, неистовый барабанный бой заключал их в эту интимную капсулу.
Несколько минут они пили чай в молчании. Единственными звуками были шум дождя и тихий звон керамики. Напряжение всё ещё присутствовало, но оно изменилось. Это уже не было напряжением страха, а глубоким и взаимным любопытством.
Взгляд Веры упал на боксёрскую грушу.
— Помогает? — спросила она, повторяя его предыдущее слово. — Бокс?
Роман посмотрел на грушу, затем снова на неё. Казалось, он тщательно обдумывал свой ответ.
— Он придаёт хаосу ритм, — сказал он наконец. — Когда внутри всё… громко. Груша проста. Она не отвечает. Она просто принимает.
Вера полностью понимала это. По той же причине она танцевала. Чтобы придать внутреннему шуму форму, облик, ритм. Они снова замолчали, но теперь тишина была глубокой, резонирующей. Они были двумя солистами, которые только что обнаружили, что играют одну и ту же симфонию, пусть и на разных инструментах.
Через полчаса дождь утих до лёгкого постукивания. Чары рассеялись. Вера поняла, что пора уходить. Она встала, аккуратно сложив полотенце на стуле.
— Спасибо. За чай. И за убежище.
Он проводил её до двери.
— Всё ещё моросит. Я провожу тебя до трамвая.
— Не нужно.
— Я знаю.
На этот раз прогулка была другой. Вымытый город пах мокрым камнем и землёй. Молчание между ними больше не было пустым, оно было наполнено смыслом. У трамвайной остановки она повернулась к нему. Уличный фонарь отбрасывал ореол в туманном воздухе вокруг них.
— В следующий раз, — сказала она, её смелость удивила даже её саму, — мы должны встретиться в библиотеке. Чтобы закончить раздел о теории привязанности.
Тень той прежней улыбки коснулась его глаз.
— Хорошо.
Приехал трамвай. Когда она вошла, она не сказала «спасибо». Слова казались недостаточными. Она просто кивнула, и он ответил тем же.
Вернувшись в свою комнату, запах его квартиры — книг и чистого белья — всё ещё, казалось, цеплялся за её одежду. Она не включила свет. Она стояла в темноте, прокручивая в голове вечер. Бешеная пробежка под дождём, его простая, искренняя комната, то, как он говорил о груше. «Красивый и запертый сейф» на мгновение показал ей проблеск своего сложного, запутанного механизма. И вместо того чтобы убежать, она обнаружила, что больше всего на свете хочет понять, как он работает. Порог был перейдён. Обратного пути не было.