Все началось с тихого жужжания. Не ее телефона, который обычно вибрировал где-то на дне сумки с мелодией какой-то поп-певицы, а моего. Я лежал на диване, уставившись в потолок и пытаясь заставить себя встать и начать готовить ужин. Вечерний свет, густой и пыльный, пробивался сквозь жалюзи, расчерчивая полосами потертый ковер. В воздухе витал запах вчерашнего кофе и легкий, едва уловимый аромат ее духов — тот, что с нотками сандала, который я когда-то так любил. Жужжание повторилось, настойчивое, деловое. Я лениво потянулся к тумбочке, ожидая увидеть уведомление из банка или рекламу фитнес-клуба. Но экран моего телефона был холодным и темным. Звук доносился слева. Из-под сложенного вчетверо журнала, на ее прикроватной тумбочке.
Это было странно. Ее телефон обычно не жил дольше полудня без подзарядки, вечно разряженный, вечно потерянный. А сейчас он лежал там, на своем месте, и был явно жив. И явно чего-то очень ждал. Я приподнялся на локте. Тишина в квартире была звенящей, абсолютной. Слышно было, как в соседнем подъезде хлопнула дверь лифта. Я знал, что ее нет дома, она задерживалась на «корпоративе», но почему-то встал с дивана на цыпочках, как вор в собственном доме. Рука сама потянулась к блестящему стеклянному прямоугольнику. Он vibrato под моими пальцами снова, коротко и требовательно, и по экрану побежала стандартная серая строка: «СМС: Александр».
Александр. Сосед сверху. Тот самый, с накачанными бицепсами и слишком белыми зубами, который вечно «случайно» оказывался в лифте с ней и обсуждал с нами сорта крафтового пива, которым, как я знал, она всегда предпочитала вино. Ледяная игла пронзила меня от темени до пяток. Разум тут же принялся лихорадочно гасить панику: ну, СМС, подумаешь. Может, по поводу счетов? Или он просил присмотреть за собакой? Но почему он пишет ей, а не мне? Почему так поздно? Почему она не взяла телефон с собой?
Мой палец завис над сенсорным экраном. Это был ее личный космос, ее территория. Мы всегда уважали границы друг друга. Я никогда не проверял ее переписки, не требовал паролей. Это было нашим негласным договором, одним из кирпичиков, из которых мы десятилетие строили наше общее пространство под названием «мы». Но сейчас этот договор треснул под тихим жужжанием в вечерней тишине. Я провел пальцем по экрану. Он не был заблокирован. Она всегда забывала это делать.
Сообщение было коротким. До неприличного. Всего несколько слов, но они обрушились на меня с силой цунами, смывая все — и прошлое, и настоящее, и будущее, оставляя после себя только плоский, выжженный ландшафт.
«Сегодня было нереально. Жду пятницы. Целую.»
Мир не остановился. Он съежился. Свернулся в точку на экране этого чертового телефона, в эту кривую, глупую улыбку смайлика, который он поставил в конце. Я перечитал сообщение. Потом еще раз. Мозг отказывался воспринимать буквы как осмысленные слова. Они были просто черными закорючками на белом фоне. «Нереально». «Жду». «Целую».
Я отшатнулся от тумбочки, будто меня ударило током. Ноги стали ватными, и я грузно опустился на край кровати, тот самый край, где каждое утро она сидела, нанося крем на лицо. По спине пробежала дрожь, холодная и противная. Я ощущал каждый нерв, каждую пору на своей коже. Звуки с улицы — гул машин, чей-то смех — доносились как сквозь толстый слой воды. Я утонул. Я захлебывался тишиной собственной квартиры.
И тогда началась буря. Мозг, наконец сдавшийся под натиском очевидного, начал лихорадочную работу. Он, как робот-сыщик, стал вытаскивать из архивов памяти все те мелочи, на которые я забивал, которые отмахивал, как назойливых мух. Его слишком частые визиты «за солью». Ее новые трусы, кружевные, черные, купленные не ко дню моего рождения. Ее внезапная любовь к тренажерному залу, куда она записалась, как раз в тот, где он был тренером. Ее отдаленность в последние месяцы, ее рассеянный взгляд, ее телефон, который она теперь всегда клала экраном вниз. Это не были улики. Это была мозаика, которую я отказывался складывать, потому что боялся увидеть итоговую картину.
Я вскочил и начал метаться по комнате. Гнев, жгучий и слепой, подкатывал к горлу. Мне хотелось крушить все вокруг, швырнуть этот телефон в стену, чтобы он разлетелся на тысячи осколков, каждый из которых будет отражать мое искаженное болью лицо. Я схватился за спинку стула, костяшки пальцев побелели. Потом волна гнева отхлынула, сменившись леденящей пустотой. Я был пустым сосудом, эхом в брошенном доме.
Я подошел к окну и раздвинул пластиковые ламели жалюзи. Напротив, в таком же окне, горел свет. Его окно. Александра. Я представил его там, этого ухоженного, самовлюбленного придурка. Он, наверное, тоже только что пришел домой. Принял душ. Может, пил вино и ухмылялся, вспоминая «нереальный» день. Мой день. Мой. Он украл мой день. Он украл мою жизнь.
Мысль о том, что они были вместе сегодня, пока я сидел на скучном совещании, строил планы на выходные, звонил ей и предлагал зайти в тот новый итальянский ресторан, резанула как ножом. Они были здесь, в нашем доме, пока меня не было? Или в его квартире? Моё воображение, разбуженное предательством, принялось рисовать самые мучительные картины. Я видел ее смех, ее взгляд, направленный на него. Я чувствовал запах его одеколона на ее коже. Тот самый запах, который я иногда улавливал в прихожей и списывал на то, что они столкнулись в лифте.
Я снова посмотрел на телефон. Сообщение все еще glowed на экране, обвиняя меня своей простотой. «Жду пятницы». До пятницы оставалось два дня. Два дня. Что мне делать? Выбежать на улицу, ворваться к нему и избить его? Но что это даст? Только унижение и полицию. Конфронтация? С ней? Сказать: «Я все знаю»? И услышать в ответ ложь, оправдания или, что хуже всего, правду.
Нет. Я не мог этого делать. Я должен был все обдумать. Каждая моя мышца screamed к действию, но разум, ошеломленный и преданный, понимал, что один неверный шаг — и все рухнет окончательно. Я должен был сохранять спокойствие. Я должен был стать следователем в своем деле.
Я услышал щелчок ключа в замке. Сердце бешено заколотилось, застревая в горле. Она. Она вернулась. Я застыл посреди комнаты, как школьник, застигнутый за шалостью. Быстро, на автомате, я нажал на телефоне кнопку блокировки, экран погас. Я сунул его обратно под журнал и за два шага бросился на диван, схватив пульт от телевизора. Руки дрожали. На экране заверещал какой-то ток-шоу.
Дверь открылась.
— Привет, я дома! — ее голос прозвучал привычно, maybe чуть более устало, чем обычно.
Я не обернулся. Смотрел на мелькающие на экране лица.
— Привет, — мой собственный голос показался мне чужим, осипшим.
Я услышал, как она скинула туфли, повесила пальто. Пахло улицей, вечером и чужим кофе.
— Как совещание? — спросила она, проходя в комнату.
Я наконец посмотрел на нее. Она была все той же. Те же глаза, тот же разлет бровей, та же родинка на шее. Но это был уже другой человек. Чужой. Лгунья. Актриса, играющая в спектакле, о сюжете которого я только что узнал.
— Нормально, — выдавил я. — А корпоратив?
— О, как обычно. Скучно. Много говорили о квартальных отчетах.
Она улыбнулась. И это была самая страшная ложь из всех. Потому что улыбка была искренней, легкой, той самой, от которой у меня когда-то замирало сердце. Как она могла? Как она могла стоять передо мной, всего через час после его сообщения, и улыбаться так естественно? Это было мастерство, достойное «Оскара». Или я был просто слепым дураком.
Она прошла на кухню, налила себе воды. Я следил за каждым ее движением, ища изъян, признак вины, следы поцелуев на шее. Но ничего. Только привычный ритуал. Только обман.
— Я, наверное, быстро в душ, — сказала она, возвращаясь. — Устала жутко.
— Иди, — кивнул я, снова утыкаясь в телевизор.
Она взяла свой телефон с тумбочки. Моё дыхание перехватило. Она посмотрела на экран. Я видел ее профиль. Никакой реакции. Ни испуга, ни удивления. Ничего. Она просто сунула его в карман халата и направилась в ванную.
Через несколько секунд я услышал шум воды. И тогда я позволил себе выдохнуть. Дрожь, которую я сдерживал все это время, вырвалась наружу. Я сжался в комок на диване, зарывшись лицом в подушку, которая пахла ее шампунем. Во мне бушевало все: ярость, отчаяние, жалость к самому себе, невероятная, всепоглощающая боль. Самые страшные монстры живут не под кроватью, а в твоей голове. И мой монстр только что получил обильную пищу и начал расти с невероятной скоростью, рисуя картины один ужаснее другого.
Я должен был знать. Должен был получить доказательства. Не одно сообщение. Я не мог строить конец своей вселенной на одной строчке текста. Это была мысль человека, цепляющегося за соломинку, но это было все, что у меня оставалось.
Вода в ванной продолжала шуметь. Я поднялся и пошел на кухню. Мои действия были механическими. Достал пачку макарон, банку тунца. Начал готовить. Рубили лук, и слезы текли из глаз ручьями. И это было хорошо. Потому что теперь у них было законное оправдание. Я стоял у плиты, резал овощи и плакал. Плакал о том, что было. О том, чего уже не будет. О доверии, которое рассыпалось в прах. О человеке, которым я был еще час назад и которого больше не существовало.
Она вышла из душа в облаке пара, с полотенцем на голове.
— О, ты готовишь? Милый, я не голодна, честно.
— Я готовлю для себя, — ответил я, и в голосе прозвучалаsteel, которую я сам в себе не узнал.
Она на секунду замерла, удивленная, потом пожала плечами.
— Ладно. Я тогда немного почитаю.
Она ушла в спальню. Наша спальня. Я остался один на кухне с шипящей сковородой и своим горем. Я понимал, что следующие два дня до «пятницы» будут для меня адом. Адом ожидания, притворства и тихого, методичного сбора улик. Я стал тюремщиком самому себе, заключенным в собственной квартире, охраняющим свою палачу.
И самое ужасное было в том, что глядя на ее спину, на знакомый contour плеч под халатом, я все еще чувствовал что-то. Какую-то уродливую, извращенную любовь, смешанную с ненавистью. Я ненавидел ее за то, что она со мной сделала. Но я ненавидел и себя за то, что все еще не мог просто взять и перестать ее любить. Предательство — это не нож в спину. Это вивисекция. Это когда тебя режут заживо, медленно и аккуратно, а ты при этом все еще видишь лицо хирурга и помнишь, как целовал его губы.