— Галина Николаевна, ну что вы как на каторгу собираетесь? — Лена разливала по чашкам чай, а её голос, сладкий, как липовый мёд, обволакивал, усыплял бдительность. — Вы же сами всю зиму мечтали о даче. Воздух, гладиолусы ваши, смородина… А тут — город, пыль, суета. Отдохнуть вам надо, сил набраться.
Галина Николаевна молча помешивала сахар в своей чашке. Маленькая кухня в новой квартире сына казалась чужой, неуютной. Мебель блестела глянцем, пахло чем-то химическим — то ли новой столешницей, то ли освежителем воздуха с запахом «альпийской свежести». Всё было не её, неродное. Даже чашка в руках — тонкая, белая, без единого цветочка — была куплена Леной. Её старые, любимые, с синими незабудками, невестка убрала в дальний ящик. «Не вписываются в интерьер», — пояснила она с обезоруживающей улыбкой.
Сергей, сын, сидел за столом, уставившись в свою тарелку с недоеденным ужином. Он как будто сжался, стал меньше ростом. Плечи опущены, взгляд в сторону. Галина Николаевна знала этот его вид — так он выглядел в детстве, когда напроказничал и ждал наказания. Сейчас ему было тридцать четыре, солидный инженер в строительной фирме, а вёл себя всё так же. Боялся. Только не её, а жену.
— Дело ведь не в даче, Леночка, — тихо проговорила Галина Николаевна, поднимая на неё глаза. — Дело в прописке. Зачем выписываться-то? Я же не мешаю.
Лена поставила чайник на подставку с чуть более громким стуком, чем требовалось. Улыбка на её лице не дрогнула, но в глазах на мгновение мелькнул холодный блеск.
— Галина Николаевна, я же вам объясняла. Это чистая формальность. Для банка. У нас ипотека, понимаете? Им нужна чистая кредитная история и чистая квартира. Без лишних прописанных. Это стандартное требование. Мы бы и рады вас не беспокоить, но таковы правила.
«Лишних прописанных». Эти слова кольнули больнее, чем ожидалось. Лишняя. В квартире, на которую она отдала всё, что у неё было. Два года назад, когда Сергей и Лена решили брать эту трёшку в новом доме, Галина Николаевна, не раздумывая, продала свою старую, но уютную «двушку» в тихом районе. Вырученных денег хватило на половину стоимости. Она тогда светилась от счастья: у сына будет своя большая квартира, родится внук или внучка, и все будут жить вместе, одной большой, дружной семьёй. Она, как бывшая бухгалтер, всё подсчитала: её пенсия плюс зарплата Сергея, плюс Ленина — проживут, не шикуя, но достойно. А она с внуками будет сидеть, пироги печь, на дачу их возить.
Но Лена сразу расставила границы. «Никаких внуков в ближайшие пять лет, — заявила она. — Нам нужно встать на ноги, сделать карьеру, мир посмотреть». А потом начались разговоры о даче.
— Мам, ну правда, это просто бумажка, для удобства, — вмешался наконец Сергей, не поднимая головы. Голос его был глухим, виноватым. — Мы же тебя не выгоняем. Поживёшь лето на даче, а к осени что-нибудь придумаем.
«Что-нибудь придумаем». Галина Николаевна горько усмехнулась про себя. Она уже знала, что это значит. Это значит, что ничего не изменится. Она так и останется на даче, в своём старом домике, где вода из колонки на улице, а удобства — там же, за сиреневым кустом. Зимой там топить надо без конца, дрова таскать. Одной в её возрасте уже тяжело.
— А что придумывать? — спросила она прямо, глядя на сына. — Я думала, мы будем жить вместе. Я помогать буду.
Лена картинно вздохнула и присела рядом, взяв свекровь за руку. Её пальцы были холодными, с идеальным маникюром.
— Галина Николаевна, дорогая. Мы вас очень любим и ценим вашу помощь. Но поймите, мы молодая семья. Нам нужно побыть одним, научиться жить вместе. Это очень важно для отношений. А вы — мудрая женщина, вы должны это понимать. Мы будем к вам приезжать каждые выходные. Шашлыки, баня… Будете нам свою смородину на зиму закатывать. Разве плохо?
Она говорила так ласково, так убедительно, что на секунду Галина Николаевна сама почти поверила в эту идеальную картину. Почти. Но что-то внутри, какой-то маленький, тревожный звоночек, не умолкал.
— То есть, я подписываю заявление на выписку и уезжаю на дачу? — уточнила она, высвобождая свою руку.
— Да. Буквально на пару месяцев, пока все банковские формальности не улягутся, — кивнула Лена, и её глаза засияли. — А потом вернётесь.
Сергей поднял на мать быстрый, затравленный взгляд и тут же отвёл его. В этом взгляде Галина Николаевна прочла всё: и стыд, и бессилие, и молчаливую просьбу согласиться, не устраивать скандал. Он не хотел ссоры. Он никогда её не хотел. Всегда старался сгладить углы, уступить, лишь бы в доме был мир. Даже если этот мир был построен на её, материнском, унижении.
Сердце заныло тупой, ноющей болью. Она вырастила его одна, после смерти мужа. Всю жизнь на него положила. Не доедала, не досыпала, во всём себе отказывала, лишь бы у Серёженьки всё было. Лучшая школа, институт, первая машина… А теперь он сидит, опустив глаза, и не может защитить её от собственной жены.
— Хорошо, — сказала она неожиданно твёрдо. — Я всё подпишу. Завтра. А послезавтра уеду.
Лена просияла. Сергей облегчённо выдохнул.
На следующий день они втроём пошли в МФЦ. Галина Николаевна, сжав губы, поставила свою подпись под заявлением. Девушка в окошке мельком взглянула на неё с каким-то странным сочувствием, но ничего не сказала.
Вещи были собраны заранее. Вернее, Лена помогла собрать. В основном это были старые свитера, дачные галоши, семена и банки под закрутки. Всё, что было дорого Галине Николаевне из её старой квартиры — фотографии, книги, любимая ваза, — осталось в новой. «Мам, зачем тебе этот хлам на дачу тащить? — говорил Сергей. — Пусть здесь постоит, в целости и сохранности».
Он сам отвёз её на дачу. Дорога прошла в молчании. Галина Николаевна смотрела в окно на проносящиеся мимо деревья, а Сергей судорожно сжимал руль. Когда они подъехали, он выгрузил сумки, занёс в дом.
— Мам, ты не обижайся, — пробормотал он на прощание, обнимая её. — Так надо было.
— Я знаю, сынок, — ответила она, похлопав его по спине. — Я всё понимаю.
Она не стала его упрекать. Какой смысл? Он был взрослым мужчиной, но всё ещё оставался мальчиком, который боится сделать маме больно, но ещё больше боится пойти против той, кто теперь стал центром его вселенной.
Она постояла у калитки, пока его машина не скрылась за поворотом. Конец мая выдался холодным. Ветер трепал ветки старой яблони, и белые лепестки осыпались на землю, как снег. В доме было сыро и неуютно. Галина Николаевна вздохнула, зашла внутрь и первым делом растопила печь.
Первая неделя прошла в трудах. Нужно было вскопать огород, посадить картошку, морковь, свёклу. Она работала с утра до вечера, стараясь не думать о городе, о квартире, о сыне и невестке. Физическая усталость помогала. Вечером, выпив чаю с мятой, она садилась на крыльцо и смотрела на закат. Тишина оглушала. После городского шума казалось, что уши заложило ватой. Только стрекотали кузнечики да изредка лаяла собака у соседей.
Соседка, Клавдия Ивановна, зашла на третий день. Бойкая, любопытная старушка, знавшая всё и обо всех в их дачном посёлке.
— Николаевна, ты чего это так рано? — затараторила она с порога. — Ещё и не лето толком. Решила отдохнуть от деток?
— Решила, Клавдия, решила, — уклончиво ответила Галина Николаевна, приглашая её в дом. — Природой подышать.
Они посидели, попили чаю. Клавдия Ивановна рассказала все последние новости: кто что посадил, у кого куры понеслись, а кто с кем поругался на общем собрании. Прощаясь, она вдруг спросила:
— А твои-то что, квартиру продавать надумали?
Галина Николаевна замерла с чашкой в руке.
— С чего ты взяла?
— Да Ленку твою видела на днях в городе, у нотариальной конторы. С риелтором каким-то. Я мимо шла, слышу, она говорит: «Нужно побыстрее всё оформить, пока покупатель не передумал». Я ещё удивилась, думаю, только въехали, а уже продают.
Мир вокруг Галины Николаевны покачнулся. Чай в чашке дрогнул, расплескался на клеёнку.
— Наверное, ты что-то не так поняла, Клавдия, — сказала она севшим голосом.
— Да что я, глухая, что ли? — обиделась соседка. — Ясно слышала. Продажа, квартира, покупатель. Может, они расширяться хотят? В другой район переехать?
Клавдия Ивановна ушла, а Галина Николаевна так и осталась сидеть за столом. В голове шумело. «Чистая квартира… формальность для банка… на пару месяцев…» Все слова Лены теперь звучали по-другому. Фальшиво. Как же она сразу не поняла? Ведь всё было так очевидно. Её выписка была нужна не для банка. Она была нужна, чтобы продать квартиру без её ведома и согласия. Чтобы она, Галина Николаевна, не имела на неё никаких прав.
Она вложила в эту квартиру все свои деньги. Свою жизнь. Своё будущее, в котором она видела себя рядом с сыном и внуками. А её просто обманули. Выставили за порог, как ненужную вещь. Сын… Серёжа… Неужели и он знал? Неужели он был в сговоре с женой?
Боль была такой острой, что перехватило дыхание. Это было не просто предательство. Это было что-то гораздо худшее. Её лишили не просто денег или жилья. Её лишили веры. Веры в собственного сына, в семью, в справедливость.
Она встала, подошла к маленькому, тусклому зеркалу. На неё смотрела постаревшая, измученная женщина с потухшими глазами. Нет. Она не позволит им так с собой поступить. Она не будет плакать и жалеть себя. Она привыкла бороться. Всю жизнь боролась. И сейчас не сдастся.
Она медленно оделась, накинула старую куртку, сунула ноги в галоши. Нужно было идти. Куда — она ещё не знала. Но сидеть здесь, в этом холодном доме, и ждать, пока её окончательно вычеркнут из жизни, она не собиралась.
На улице уже стемнело. Холодный ветер пробирал до костей. Она дошла до калитки и остановилась. Сердце колотилось в груди так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет. Что-то подсказывало ей, что это только начало. Что главная битва ещё впереди. И в этой битве она будет одна.