Двор. Жара под сорок. Воздух дрожит над землёй, как кисель. Мне лет шесть. Дедушка с бабушкой в старом сарае наводят порядок. Ну, как наводят: бабушка яростно выкидывает вещи и ворчит на деда, зачем он сорок лет хранит этот хлам. Я кручусь под ногами, цепляюсь за каждую странную железяку, потому что в шесть лет любая ржавая дрянь — это сокровище.
— Ба, а что это такое? — обхожу странную деревянную штуковину, похожую на большое ведро без ручки.
— Что, что… Ступа это. — Бабушка даже не оборачивается, продолжая выкидывать из сарая какие-то тряпки. — Вот зачем она нужна? Сорок лет стоит, жалко ему выкидывать.
— СТУПА? — у меня глаза становятся размером с те самые вёдра, что стоят у крыльца. — Как у бабы Яги?!
— Ну, да. В ней зерно молотили. — Она наконец оборачивается, вытирает пот со лба. — Вот зачем это старьё теперь нужно?
— Деда-а-а-а! — ору я так, что куры во дворе, до этого мирно копавшиеся в пыли, с возмущённым кудахтаньем разлетаются кто куда. — Деда, посади меня быстрее в неё!
— Господи, — бабушка хлопает себя по лбу, оставляя там тёмный след от пыльной ладони, — да зачем?
— Как зачем?! Я хочу знать — удобно ли на ней летать было?!
— Вот, — дед высовывается из темноты сарая, — ещё одна ведьма растет. — И, недолго думая, подхватывает меня и заталкивает в ступу.
Мои воспоминания: Тесно, пахнет старым деревом и мышами. Совершенно неудобно. Заноза вот она, в палец впилась, зараза. Неужели баба Яга не могла чего-нибудь поудобнее подобрать? Корыто, например. В корыте и ноги вытянуть можно, и подушку подложить. Не ступа, а камера-одиночка какая-то.
Мои гениальные размышления прервало коромысло, которое бабушка с грохотом выкинула из сарая прямо мне под ступу.
— Деда-а-а, быстрей вытаскивай! Баба-а-а, дай вёдра мне, за водой на речку надо!
Речка, правда, была уже в то время по колено, но носит и сейчас гордое название , река Элистинка.
— Господи, убьёшься же! — Бабушка всплеснула руками, но в глазах уже заплясали смешинки.
— Нет! Мне надо!
Тогда к детям было другое отношение. Нас не пасли, не водили за ручку, не спрашивали каждые пять минут «Что ты хочешь?». Нам просто давали попробовать. И если выживал молодец значит будешь жить дальше.
Мне выдали два старых железных ведра, провели краткий инструктаж, уложившийся в одну фразу: «Просто не убейся». И со вздохом облегчения, хоть на полчаса тишины взрослые продолжили заниматься своими делами.
Мои воспоминания: это очень сложная схема. Первые пять раз я потерпела полное фиаско, которое вылилось в ободранные локти, сбитые коленки и одежду, мокрую с головы до ног так, будто я не воду носила, а купалась прямо в ведрах. Коромысло норовило соскочить с плеча, вёдра раскачивались, расплёскивая драгоценную влагу, и я проклинала всё на свете. Но я была упёртым ребёнком. Методом проб и ошибок, синяков и ссадин я вывела-таки правильную формулу: воды должно быть поровну в обоих вёдрах и только на донышке. Осторожно цепляешь один край коромысла, и… главное не разбалтывать. Потом, затаив дыхание, медленно, очень медленно цепляешь второе ведро. И дальше самое страшное. Идти. Не спотыкаясь, не раскачивая вёдра, не вертя головой и лучше вообще не дышать. Только так, ценой нечеловеческих усилий, можно за месяц наносить воды на одну кастрюлю борща.
И вот я иду. Солнце палит макушку так, что мозги, кажется, плавятся. Вёдра позванивают в такт шагам. Из-под пяток пыль взлетает столбом я как маленькая волшебница, несущая живительную влагу. И я герой. Покоритель коромысла и реки Элистинки. Повелитель ступы и будущая знаменитая лётчица-испытательница транспортных средств бабы Яги. Вода плещется, но я держусь. Ещё немного и я донесу.
А из сарая доносится ворчание бабушки и заразительный смех деда. И этот день кажется бесконечным, как сама степь, а жизнь ясной и правильной, как вода в ведре, которую всё равно расплескаешь за три шага до порога.
Вечер. После жаркого дня и баньки, пахнущей дымом, берёзовым веником и горьковатыми степными травами, бабушка смазывает мои ободранные коленки зелёнкой. Я шиплю, дёргаюсь и готова лезть на стену щиплет так, будто туда соль сыплют.
— Бабушка, расскажи ещё что-нибудь, а то щиплет эта зелёнка, сил нет!
— Да я тебе сто раз уже всё рассказывала. — Она дует на коленку, но легче не становится.
— Ну, ба-а-а…
— Ладно, — вздыхает она, макая ватку в пузырёк. — Дед мой рассказывал. Пастух он был хороший , самый лютый бык его слушался. Село наше было большим, но все друг друга знали, и все были друг за друга. Как одна семья. А началось всё с того, что предка нашего, Николая Ермолова, ещё при царе из Сибири в кандалах привезли и выкинули здесь на вечное поселение. Голый край, степь, ветра выживай как хочешь. На том месте он сначала хутор построил Николаевкой его и назвали, а потом оно разрослось, людьми обросло. Полсела до сих пор Ермоловы, все друг другу хоть дальняя, да родня.
Жила в ту пору в нашем селе одна наша дальняя родственница. Два сына и дочь у неё были. Жили они богато , крепко, зажиточно. Но характер у неё был скверный, скупой да злой. Жадность если поселилась в душе ничем не вытравишь. Так вот, младший сын её, загулял с молодой служанкой, что в их доме работала. И та забеременела от него. Родственница наша, как узнала, взбеленилась. Позор, срам, неподобающая партия. Девочку ту выгнала в чём была, а сына в Астрахань отправила и там женила на богатой купеческой дочке. Служанка в родах умерла. Роды тяжёлые, врачей нет, помощи нет , одна в чужом углу и отошла. От новорождённой девочки все отказались и отец, и его родня, и та, другая семья. Её забрали в приют. Так и росла сиротой при живом-то отце.
Время шло. Дети той женщины выросли, разъехались кто в Астрахань, кто дальше. А сама она умерла в одиночестве, в пустом доме. Дом её стоял сначала заброшенный , дети потом наезжали, разобрали его по брёвнышку, искали золото, что мать, по слухам, припрятала. Долго искали , перерыли всё, каждый угол. Не нашли.
А дом моего деда был как раз напротив этих развалин. И вот года через три после смерти старухи видит он стала по ночам свеча гореть в том пустом доме. Нет там никого, а свет есть. Точно призрак ходит с огнём, из комнаты в комнату бродит по остаткам дома. Смекнул дед знать, золото припрятанное наружу просится. Взял он лопату и пошёл проверить.
Заходит в дом темно, сыростью пахнет, мыши шуршат. А свеча в другом углу горит. Он туда она будто от него уходит, дальше. Понял он , заговорила старуха клад на кого-то другого. Не ему его брать, не по крови.
Передал он в Астрахань весточку детям её мол, золото ваше тут, в доме, вас ждёт, а меня не пускает. Те обрадовались, приехали. И началось: кто только ни приходил с лопатой сыновья, дочь, внуки , свеча горит, но убегает, не даётся. Никак не подпускает. Плюнули они, перестали ездить далеко, хлопотно, да и видно, не судьба добыть это золото.
А свеча всё горела каждую ночь. Селяне уже боялись мимо ходить пугало всех это одинокое пламя в пустом доме, что загоралось ровно в полночь и бродило до рассвета. Стали поговаривать, что нечисто там, что душа старухи неупокоенная мается.
Тут мой дед и вспомнил про ту девочку, которую когда-то в приют сдали. Внучку той самой старухи. Кровь-то её, хоть и не признанная. Нашёл он её через знакомых, через людей добрых, уговорил приехать мол, может быть, твоя доля там осталась. Может, тебя свеча подпустит.
Приехала она уже взрослая женщина, с усталыми глазами, жизнь её потрепала порядком. Зашла в дом , а свеча вдруг ярче разгорелась, так, что всё кругом осветило, будто солнце заглянуло. Подошла она к ней, а та не убегает, а стоит и словно показывает, где копать. И выкопала она из-под порога, из самой земли, трёхлитровую банку, полную золотых монет, колец, серёг старинных.
В селе все вздохнули с облегчением , свеча больше не горела. И дом тот разобрали до конца. Клад достался той, кому был предназначен не из за жадности, не по расчёту, а по праву крови и по праву сердца. Той, кого когда-то не пожалели, а она пришла и забрала своё.
А бабушка моя, заканчивая рассказ, прижимала меня к себе и добавляла уже шёпотом, в темноту:
— Вот так, внучка. Не всё в жизни решает сила да богатство. Иногда сама правда находит того, кто её заслуживает. И свеча та ждала. Годами ждала, когда наконец-то приедет та, кого обидели, и заберёт то, что по праву её. А чужим не давалась.
И выключала свет, оставляя в комнате только тихий шёпот ночи за окном да мои разбитые коленки, которые теперь уже почти не щипало. Потому что рядом бабушка. Потому что свеча больше не горит. И тут впервые в жизни я, наверное, задумалась: а вдруг судьба вообще редко бывает удобной? Может, лететь приходится в тесноте, с занозой в пальце и всё равно лететь? Потому что справедливость она есть. Даже если ждать её приходится годами.