Ваш покорный слуга, как вы, вероятно, помните, – создание скромное, чьи познания в области алкогольной культуры до недавнего времени ограничивались смутным подозрением, что «коньяк» и «бренди» – это, в общем-то, одно и то же, только в разных шкафах. Моё исправление и духовное возвышение взял на себя человек-легенда нашего университета, профессор Иван Васильевич Трезвый. Историк, чьи монографии пылятся на почётных полках оксфордских библиотек, и чудак, чьи выходки с упоением пересказывают в каждой университетской курилке.
Именно он, пронзив меня на коридорном пятачке взглядом, в котором читался упрёк всему человечеству за его гастрономическое невежество, изрёк: «Сегодня, молодой человек, мы будем беседовать с духом. С духом зелёным, горьким и весьма коварным. Явление – в семь. Место – вам известно». Под «явлением» я почему-то представил себе спиритический сеанс, но, как обычно, ошибся.
Местом нашего сегодняшнего «семинара» оказалось не заведение для распития, а нечто среднее между алхимической лабораторией и кабинетом редкостей. Профессор Трезвый, облачённый в бархатный халат, более подобающий средневековому магу, нежели учёному-историку, возлежал в кресле, а перед ним на старинном серебряном подносе покоился сосуд дымчато-зелёного стекла, в котором таилась жидкость цвета молодой весенней листвы или, если хотите, яда.
– Абсент, – торжественно провозгласил Иван Васильевич, и в воздухе повисло напряжение. – Не напиток, а миф. Не миф, а трагедия. Не трагедия, а величайшее недоразумение в истории вкуса. Готовьтесь, молодой человек, ваши представления о спиртном – вернее, их жалкие остатки – падут сегодня, как некогда пала Бастилия.
Итак, абсент.
История, или Горькая настойка безумия.
«Всё началось, – начал профессор, с наслаждением пропуская сквозь зубы первую струйку аромата, – как нередко начинается нечто великое и ужасное, – с благих намерений и женского желудка.»
Прабабушкой «зелёной феи» была обычная полынная настойка, которую ещё в Древнем Египте прописывали от несварения. Но гений, а порой и злой рок, человеческий заключается в том, чтобы взять нечто простой и полезное и довести его до гротеска. В конце XVIII века некие сёстры Эрно из швейцарского кантона Невшатель, дабы улучшить продажи своего зелья «Bon Extrait d'Absinthe» ("Превосходной вытяжки из полыни"), добавили в рецепт дистилляцию. Родился монстр.
Но истинную славу, как и истинное проклятие, абсенту принесли не швейцарские травницы, а французские солдаты. Во время колониальных войн в Северной Африке им выдавали абсент как средство от малярии и для дезинфекции воды. Армия вернулась домой с привычкой, крепче любой винтовки. Из аптеки он перекочевал в бистро, из бистро – на бульвары, а с бульваров – прямиком в сердца и печень богемы.
«Тут-то, – с циничной усмешкой заметил Иван Васильевич, – и началось самое пикантное. Винсент Ван Гог, выпив свою порцию «зелёного дьявола», возможно, отрезал себе ухо не от любви к искусству, а от любви к полыни. Поль Верлен под влиянием Феи мог сочинить шедевр на салфетке, а на следующее утро – пропить свои башмаки. А Шарль Бодлер? Его «Цветы Зла» расцвели и в этом зеленоватом тумане. Двуликая Янус, чёрт побери!» Шарль Бодлер, Поль Верлен, Анри де Тулуз-Лотрек… весь цвет французской культуры погрузился в сладостный, зеленоватый туман. Абсент стал символом творчества и порока, лекарством от скуки и спусковым крючком безумия. Его прозвали «La Fee Verte» – Зелёная Фея. И, как любая уважающая себя фея, она требовала жертв.»
Ритуал, или Как усмирить дракона.
«Вы, конечно, полагаете, что употреблять его – всё равно что опрокинуть стопку первача?» – ехидно спросил профессор, видя моё невежественное ожидание. – «О, нет! Абсент – это не выпивка, это театр одного актёра. Это алхимия!»
Иван Васильевич с театральным взмахом руки расставил на столе странные приспособления: массивную ложку с причудливыми прорезями, два кусочка сахара и кувшин с ледяной водой.
«Внимание, молодой человек, сейчас произойдёт чудо, именуемое "французская церемония". Мы не пьем абсент – мы его готовим.»
Он налил в бокал мутно-изумрудной жидкости. Поверх бокала водрузил ложку, на ложку – два куска сахара. И затем, с сосредоточенностью хирурга, начал медленно, капля за каплей, лить на сахар ледяную воду из кувшина с длинным носиком.
«Смотрите! – прошептал он, и в его голосе зазвучали нотки почти что религиозного экстаза. – Луизирование!»
И тут началось волшебство. Прозрачно-зелёная жидкость в бокале начала мутнеть, клубиться и, наконец, превратилась в непрозрачную, молочно-белесую субстанцию с опалесцирующим, жемчужным отливом. Это было гипнотизирующее зрелище.
«Видите? – удовлетворённо произнёс профессор. – Эфирные масла полыни, аниса и фенхеля, нерастворимые в воде низкой крепости, при разбавлении «выпадают в осадок», создавая эту магическую муть. Это и есть пробуждение Феи. Сахар смягчает адскую горечь, а вода – выпускает на волю весь букет. Пить его чистым – варварство, сродни поеданию сухой чайной заварки.»
Вкус, Цвет и Сущность.
Пододвинув мне бокал с опалесцирующим эликсиром, Иван Васильевич велел: «Пробуйте. Но осторожно. Первый глоток – это как поцелуй ангела с привкусом греха. Сначала покажется, что это просто мятная жвачка, но потом...»
Ощущение было… неожиданным. Первой пришла прохлада мятного леса, затем – сладковатая волна аниса и фенхеля, и лишь в послевкусии, как удар кинжалом в спину, проступила благородная, сложная горечь полыни. И тогда по жилам разлилось не тепло, а странная, бодрящая прохлада, будто вдохнул воздух с планеты, где трава имеет вкус философии, а небо цвета старого серебра. Она не была отталкивающей; она была как финал сложной симфонии – торжественный и печальный.
«Правда, прекрасно? – смотрел на меня профессор, словно читая мои мысли. – Это аромат fin de siècle, аромат заката империи и рассвета авангарда. Цвет его в бутылке – это цвет тоски по идеалу, а в бокале после разбавления – цвет этого идеала, достигнутого и тут же утраченного. Он обманчив. Его крепость – 55-75 градусов, но благодаря сладости и благоуханию, ты не замечаешь мощи, пока она не настигнет тебя. Отсюда и его дурная слава.»
Тени Прошлого.
Разлив себе вторую порцию, Иван Васильевич размяк и перешёл к любимой части – историческим байкам.
«А знаете ли вы, почему абсент в итоге запретили почти по всей Европе и в Штатах? – лукаво подмигнул он. – Виноват был не Ван Гог, и даже не Лотрек, нарисовавший потрясающую серию плакатов «Мулен Руж» явно под его влиянием. Виноват некий швейцарец, который в 1905 году, приняв изрядную дозу, прикончил всю свою семью. Пресса подняла вой. Абсент обвинили во всём: в эпидемии безумия, в деградации нации, в том, что он содержит страшный наркотик – туйон, который и сводит людей с ума.»
«Чушь собачья,разумеется! Чтобы получить дозу туйона,способную вызвать галлюцинации, вам придётся выпить столько абсента, что вы умрёте от алкогольного отравления ещё на подступах к видениям. Это был классический пример «моральной паники». Боролись с социальными проблемами, а виноватым сделали напиток. Его запретили. И лишь к концу XX века, когда учёные разобрались, что к чему, запреты начали снимать. Современный абсент – это цивилизованная версия того монстра, почти лишённая туйона. Мы пьём с вами, по сути, призрак. Тень великого мифа.»
К концу вечера комната заволоклась лёгким благоуханием аниса, а я сидел, зачарованный, глядя на жемчужную гладь в своём бокале. Профессор Трезвый, окончательно расположившись в кресле, декламировал Верлена.
Вот он каков, абсент. Не просто напиток, а целая эпоха в бокале. Сплав мифа и реальности, гения и безумия, запрета и свободы. И, пожалуй, только такой чудак, как профессор Трезвый, мог провести экскурсию в его зелёное царство с таким изяществом и глубиной.
Когда я, прощаясь, пошатнулся на пороге, Иван Васильевич крикнул мне вслед: «И помните, молодой человек, культура – это не в том, чтобы много знать, а в том, чтобы, зная много, не терять способности удивляться! И голову с утра – холодной водой. Не подведите Фею.»
Что ж, грех не послушаться такого совета.
На пороге, уже надевая пальто, я рискнул спросить:
—Иван Васильевич,а что дальше?После такой утончённости... куда двигаться?
Профессор задумался на мгновение, а потом его глаза хитро блеснули.
—Дальше,мой юный друг,мы двинемся от утончённых парижских бульваров прямиком в суровые кавказские горы. От зелёной феи — к огненному духу, который не признаёт ни ложек, ни сахара, ни церемоний.
Он поднял палец, и в воздухе снова повисло напряжение.
— Следующая тема: ЧАЧА и Тутовка.
— Готовьтесь. Там всё иначе. Это не театр одного актёра. Это — горный обвал в стакане. Это напиток, который не пьют — им испытывают на прочность душу и пищевод. Он не будит фей, он вызывает орлов. Явитесь — в семь. Место — вам известно. И на этот раз, — он многозначительно покашлял, — завтракать перед семинаром не советую.
До следующего залпа!
Ваш проводник в мире изысканных вкусов и бурной истории — Свиток Семи Дней:
Ну что, готовы к следующим открытиям? Жмите "Подписаться", чтобы профессор Трезвый не лишил вас ушей от обиды! Делитесь, обсуждайте, ставьте лайки — пусть Зелёная Фея увидит, что её не забыли