Это был один из тех серых, унылых дней, когда осень уже вовсю разгулялась за окнами, а в нашем подвальном царстве морга она и вовсе не чувствовалась — здесь всегда царил вечный сумрак, пропитанный запахом формалина и чего-то неуловимо древнего, как сама земля. Я, как всегда, сидела за своим потрёпанным столом в крошечной комнате, которую мы с коллегами гордо называли "кабинетом". Передо мной громоздилась гора бумаг: протоколы, отчёты, акты о вскрытиях — всё то, что накопилось за неделю, пока наш заведующий отделением нежился под пальмами где-то на побережье, где плещется лазурный прибой и не пахнет смертью. Его отпуск обернулся для меня настоящим потопом: моя рутинная нагрузка удвоилась, и я тонула в этой бумажной трясине, как в болоте.
К счастью, на помощь пришла моя двоюродная сестрёнка Вика — мы работали в одном отделении уже третий год, и она была той самой родственной душой, которая понимала каждый мой вздох. В последнее время мы с коллегами нарочно сваливали на неё всю эту канцелярскую мороку. Не из жестокости, упаси бог — просто Викуся была на седьмом месяце первой, да ещё и поздней беременности. Её стройные ножки, привыкшие часами стоять у секционных столов, теперь отекали к вечеру, как тесто на дрожжах, а поясница ныла так, будто кто-то в неё ввинтил гвозди. "Пусть сидит, — шептались мы, — перебирает бумажки за чаем, а не торчит на холодном кафеле под лампами, где каждый шорох эхом отдаётся в костях". Лучше уж так, чем после смены ползти домой на четвереньках, еле волоча себя по лестницам.
В тот день мы вдвоём разгребали завалы — я и Вика, не считая нашего "неуловимого" помощника, которого и с фонарём днём не сыщешь, если только не разразится апокалипсис. Четверо санитаров, наши верные "подземные тролли", как мы их звали, канули в лабиринты катакомб — тех самых коридоров, что вились под больницей, словно корни старого дуба, уходя вглубь на несколько этажей. А в приёмной дежурила старая санитарка тетя Маша, которая уже лет двадцать встречала здесь всех — от живых родственников до тех, кто приходил "забирать" своих. Она сидела за стойкой, вязала бесконечный шарф и бормотала молитвы под нос, чтобы отпугивать нечисть.
Мы с Викой устроились поудобнее в нашем кабинете — тесной клетушке с облупившейся краской на стенах и единственным окошком под потолком, через которое едва пробивался тусклый свет от уличных фонарей. Я сидела на скрипучем стульчике, полуобернувшись к ней, а Вика, вздохнув с облегчением, вытянула свои отёкшие ноги вперёд, откинувшись на спинку кресла. Поясница её, видать, снова дала о себе знать — лицо скривилось в знакомой гримасе боли. Мы замерли в этом блаженном полуничегонеделании: бумаги лежали нетронутыми, чайник на подоконнике остывал, а лень была такой густой, что её можно было резать ножом. Разговор тек лениво, как река в засуху: о её малыше, который уже толкался, как футболист на тренировке, о моих планах на выходные (которые обычно сводились к сериалам и пицце), о том, как заведующий наверняка уже жалеет, что не взял нас с собой на тот райский пляж.
Вдруг дверь кабинета скрипнула — ровно так, как скрипят старые петли в фильмах ужасов, — и на пороге возник мужчина. Обычный такой дядька, ничего примечательного: лет пятьдесят, может, чуть больше, в потрёпанной синей куртке с капюшоном, натянутым поверх чёрной вязаной шапочки. Лицо заурядное, с морщинками вокруг глаз, как у всех, кто много курит или мало спит. Но взгляд... Взгляд был не от мира сего — бешеный, дикий, словно у загнанного зверя, который вот-вот сорвётся с цепи. У нас в отделении, правда, и не такие типы появлялись: родственники, потерявшие близких, приходили в таком состоянии, что стены тряслись. "Наверняка за телом, — мелькнуло у меня в голове, — или на опознание. Бедолага, сейчас ещё и в слёзы ударится". Мы с Викой, не сговариваясь, в один голос выдали стандартную фразу: "Здравствуйте! Вы по какому вопросу? Присаживайтесь, пожалуйста".
Я уже прикидывала, как налью ему стакан воды из графина, капну валерьянки из пузырька в ящике — а то и чего покрепче из "тайного запаса" в шкафчике, того самого, где прятали медицинский спирт для "экстренных случаев". Поднимаюсь с кресла, шурша бумагами, иду к шкафчику, но... мужик даже не взглянул в нашу сторону. Он стоял в дверях, как статуя, и забормотал что-то жалобное, неразборчивое, словно молитву сквозь зубы: "Господи... опять что ли не туда попал? Где же этот чёртов выход? Сколько можно..." В голосе сквозило такое тоскливое, безысходное отчаяние — не крик, не рыдание, а тихий, надрывный шёпот, от которого мурашки побежали по спине. Я замерла на полпути, рука так и повисла в воздухе. Вика, с её материнским инстинктом, тут же подхватила: "Вы, наверное, заблудились? Ничего страшного, здесь у нас такие коридоры — хуже лабиринта Минотавра. Мы вас сейчас проводим до выхода, честное слово". И правда, наши подземелья славились: лестницы, что вели в никуда, двери без ручек, повороты, где эхо повторяло каждый шаг втрое громче. Новички терялись здесь чаще, чем пациенты в приёмном покое.
Мужик не ответил — ни слова, ни кивка. Но его взгляд вдруг оживился, как будто в глазах вспыхнул огонёк надежды. Он заметил дверь в противоположном углу комнаты — ту самую, что вела в нашу импровизированную кухоньку, — и, не раздумывая, рванул прямиком к ней, обтекая нас, как тень. Мы даже пикнуть не успели: "Эй, мужчина, постойте! Это не выход, эта дверь никуда не ведёт!" Он влетел внутрь, и дверь за ним захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стеклянные дверцы в шкафчиках.
Мы с Викой переглянулись — в её глазах мелькнул тот же испуганный блеск, что и у меня, — и, не сговариваясь, бросились следом. "Бедняга, упадёт там в обморок от паники!" — пискнула Вика, придерживая живот. Кухонька была крошечной — три на три метра, не больше, выгородили её сами из общей площади пару лет назад: несколько листов гипсокартона, дешёвая дверь с облупившейся краской и вот тебе "уютный уголок". Втиснули туда только миниатюрный обеденный столик, пару настенных шкафчиков с чашками и крупами да три шатких табурета. Ни окон, ни второго выхода — сплошная глухая стена, примыкающая к фундаменту больницы. Вентиляция? Ха, только через общий коридор, а это подвальное помещение было заперто наглухо, как гробница.
Врываемся внутрь — и... пусто. Абсолютно, гулко пусто. Стол стоит на месте, табуреты под ним, шкафчики закрыты, ни единой тени в углу. Ни души. Сердце заколотилось, как молоток по наковальне. "Куда он делся? — прошептала Вика, озираясь. — Мы же видели, как он влетел!" Я, в каком-то дурацком порыве, опустилась на колени и заглянула под столик, выдвинув табуретки — пыльно, пусто, только паутина в углу шевельнулась от сквозняка. Открыла шкафчики: пачки чая, сахарница, пара банок кофе — ничего. Ни шороха, ни дыхания.
Мы выскочили обратно в кабинет, и там то же самое: лихорадочные поиски в полной тишине, нарушаемой только нашим прерывистым дыханием. Заглядываем за дверь, под столы, открываем стеклянные шкафы с инструментами — скальпели и пробирки поблёскивают в лампе, но пусто. Даже диванчик от стены отодвигаем — пыль взлетает клубами, но мужика нет. Как он мог просочиться мимо? Мы бежали следом, плечом к плечу, дверь кухни была открыта нараспашку. Невозможно!
В этой тишине, тяжёлой, как могильный камень, Вика вдруг замерла посреди комнаты. Её лицо побелело, губы задрожали, и она, почти умоляюще, протянула: "М-мужчина... а-у-у-у..." Голос сорвался на фальцет, эхом отразившись от стен, и в этот миг вся эта сюрреалистичность, эта ватная нереальность происходящего лопнула, как мыльный пузырь. Я рухнула в истерический хохот — дикий, надрывный, от которого слёзы брызнули из глаз. "А-у-у! — завыла я в ответ, хватаясь за живот. — Призрак в кухне!" Вика, не удержавшись, прыснула следом, и мы, хохоча как ненормальные, вывалились в курилку — крошечную каморку с вентилятором и пепельницей. Я чиркнула зажигалкой, затянулась сигаретой, хотя обычно не курила при ней, а потом плеснула себе в стакан разбавленного спирта — руки тряслись. Вике досталось только воды с лимоном: "Тебе нельзя, солнышко, подумай о малыше".
С тех пор прошло уже полгода, а мужичок так и не объявился — ни в кухне, ни в кабинете, ни в тех катакомбах, где санитары до сих пор шутят о "блуждающем родственнике". Вика ушла в декрет и теперь осчастливила меня прехорошенькой племянницей — крошечной копией себя, с теми же кудряшками и хитрым взглядом. Мы созваниваемся по вечерам, болтаем о пустяках, но неизменно возвращаемся к той истории: "А помнишь того дядьку? Куда он подевался? Через стену просочился? Или это наши подземелья шутят — говорят, здесь, под фундаментом, старые ходы с войны остались, забытые бомбоубежища..." Я гадаю иногда по ночам, когда эхо в коридорах кажется шёпотом: может, он и правда искал выход — не из здания, а из другого места, куда мы все когда-нибудь попадём. А Вика смеётся: "Не пугай, тётя! Лучше расскажи, как там на работе без меня — бумаги не утонули?" И мы хохочем снова, но в глазах у обеих — та же тень загадки, что так и не развеялась в нашем подвале.