Феномен угасающей дворянской культуры и главный лейтмотив русской литературы — болезненная и постепенно осознаваемая стагнация — нашли отражение в одном из главных фильмов конца семидесятых.
«Неоконченная пьеса для механического пианино» — кинокартина, которая сочетает в себе Чеховскую безнадёгу и Михалковский натурализм.
Представленный не только жаждущему премьеры советскому зрителю, но и зарубежной аудитории, на фестивале в Сан-Себастьяне фильм сумел обойти многие зарубежные картины.
Колумнист газеты The New York Times в своей рецензии дала высокую оценку фильму.
Ранний Антон Павлович, написавший «Платонова», «Три года» и «Мою жизнь», — это ещё не гений, без которого трудно представить пантеон классиков, но ищущее перо. Так же и молодой Никита Сергеевич искал способ показать атмосферу вопиющей пошлости.
Хорошо прогретый летний воздух, очаровательная усадьба, утопающая в зелени, праздные разговоры о зное, долгах и шахматных партиях. Зритель будто получает возможность присоединиться к киногероям, отужинать с ними за одним столом, а заодно и проникнуться их же неизбывной тоской. Но почему они тревожатся, что их мучает? Ведь пёстрые фейерверки, крепкий алкоголь и шумные игры создают необходимую атмосферу праздника.
Очень скоро понимаешь, что это не более чем бутафория. Она занимает на пару минут, а после снова наваливается пустота. Ни желание посмотреть на цыган, ни попытка добраться до механического пианино, которому не нужен маэстро, ни что-либо другое не принесут плодов.
Рефлексирующий и пытающийся утопиться в мелкой речушке Платонов, ревнивый «верблюд» Порфирий Семенович, обманутый персонаж Юрия Богатырева, который отдаётся на милость пустой телеги, — все они выглядят комично, трагично и… современно. Отсутствие перехода к действию — вот бич человечества.
Герои с удовольствием ведут светские беседы, пока кто-то работает за них: «в Сызрани девицей Терещук поймана ворона с голубыми глазами». Неглупый и обаятельный врач Трилецкий, прекрасно сыгранный самим Никитой Сергеевичем, элегантно отлынивает от своих прямых обязанностей — не едет к больной.
Вместо этого он предпочитает кокетничать с Анной Петровной и отпускать странные шуточки. Как Софья выбирает произносить вдохновляющие речи о праведной жизни и тяжелом труде, но не следовать собственной агитации, слуга, вышедший «с низов», — подражать барину, а генеральша, разбазарившая наследство мужа, — сдавать тело в аренду.
На этом фоне слова Сергея звучат особенно утопически-горько: «Мама, отправьте меня в жёлтый дом! Я сумасшедший. Я все еще верю в любовь, честность, дружбу».
Однако Михалков всё же даёт зрителю надежду.
Финал, в котором показывают безмятежно спящего мальчика-гимназиста, намекает на счастливые дни впереди. Лучи ласкового солнца скользят по Петиной спине. А вдруг у него всё будет по-другому?
Но — нет: «Никогда ничего не бывает потом. Это только кажется, что всё еще впереди, что жизнь длинна и счастлива. Что сейчас можно прожить так. Что потом всё можно поправить».
Реквием по будущему
Литературные работы Антона Павловича Чехова, труднодоступные для театральных подмосток и тем более голубого экрана, чудесным образом заискрились в руках Михалкова. Никита Сергеевич блистательно выстроил диалоги, ракурсы и, конечно, отобрал первоклассных артистов. Каст получился сильнейший: Табаков-Щербук, Калягин-Платонов, Евгения Глушенко в роли опостылевшей жены «с канарейками», нахальный лакей Никоненко… Любо-дорого!
Кинокартина с говорящим названием оставляет после себя ощущение временной петли. Почему пьеса не окончена? Кто-то поленился её дописать, или будущего не существует в принципе?
И хотя фильм нельзя назвать мрачным и однообразным — красивые световые эффекты, ход камеры, смена планов — смотришь, и плакать хочется. Ведь тоскливый рай воссоздан до мельчайших подробностей: топкий, безыдейный и беспросветный…