[Тысячелетия прошли с тех пор, как очередной философ, тексты которого недавно были найдены, стремясь разобраться в античных текстах Аристотеля, принял терминологию и оказался между многими не сводимыми горизонтами языкового употребления нескольких тысячелетий развития философской мысли, прошедших до него, стремясь понять и сделать понятное доступным. Но странным и, быть может, отнюдь, не странным образом, многообразия приложения понимания остались, едва ли ни теми же самыми, что и тысячелетия предшествующей истории, что была, казалось, давно пройдена : болезнь, смерть, труд, здоровье и свобода. Из технических замечаний, может быть резонно то, что текст имеет видимо, более поздние вставки и примечания, что взяты в квадратные скобки. ]
"Если случайность, это часть действительности, то и действительность случайности, это может быть доказательство возможности, ни только необходимость. Более того, именно случайность, видимо, и имеется в виду, когда речь идет о том, что действительность, это лучшее доказательство возможности. Коль скоро, сказать о необходимости, что такая, только возможна, в известном смысле, может быть нелепо. Необходимость - необходима и потому действительна, и видимо, точка. Коль скоро, сама действительность, лишь потому может признаваться действительной, что скорее считается необходимой. Случайная же действительность, в известном смысле, может быть недействительна, именно потому что случайна.
И раз так, то только возможна. То есть случайная действительность, скорее может быть, но может и не быть, чем ни может ни быть, словно необходимость. Более того, в силу возможной, все еще, значимости принципа: "подобное- подобным",- следует мыслить только необходимость. И, прежде всего, логическую необходимость, с необходимостью. Впрочем, почему бы ни мыслить тождественное тождественным, случай случаем, черное- черным, белое белым, подобное подобным? Иначе, коль скоро, подобие, в части условности языка, не элиминируемо, то почему бы подобие ни интегрировать с тождеством, коль скоро, в виду заявленного принципа, доступ может быть получен только к подобию? Ибо мышление о необходимости подобной необходимостью, так или иначе может быть лишь мышлением посредством подобного.
Иначе говоря, все же, если с необходимостью можно мыслить лишь необходимость, и та, видимо, неизменна. Ибо что, кроме случая могло бы ее изменить, но необходимость не случайна. То, в известном смысле, мысль может быть только необходима, и необходимой мыслью. Не может быть случайных мыслей и случайной мысли. Более того, случай остается не мыслимым, словно и единичность, что случайна, неким апейрон (неопределенно беспредельным). Более того, коль скоро, мысль необходима, она и не есть возможность, что может быть материей. То есть, ни может быть неким, в том числе, и свободным действием, что возможно именно потому, что материально, коль скоро, материя может быть и есть возможность.
Следует , таким образом, в известном смысле, признать, что все обстоит так, словно необходимость, мысль может быть только неподвижной мыслью, пусть бы и в виде формы форм, в виде неподвижного двигателя, в теории Аристотеля. Тем не менее, в виду, в том числе, и модальной логики, что могла быть на горизонте 19 века гораздо более близкой к нынешним теориям логики, чем на горизонте 18-го, появившись в эксплицитном виде только в 20-м. Именно тогда, оказались мыслимыми преходящие необходимости. Более того, в 20 веке, абсолютный идеализм трансцендентальной феноменологии утверждал, что аподиктической достоверностью может обладать, лишь достоверность мысли, когито (cogito). Все же остальные, имманентные сущности феноменов сознания, предметы разнообразных материальных и формальных онтологий, в известном смысле, случайны, или преходящим образом относительны, если ни, условно необходимы. [Так идеализм стремился удержать и необходимость мысли, и случайность, преходящий характер мыслимого. Коль скоро, сама мысль необходима, но то что мыслиться может с необходимостью иметь случайный характер. ]
Что и позволяет, в том числе, и теперь иногда признавать, что может быть только один философ, и одна актуальная философия. Смерть другого может быть, словно невозможная возможность, но моя жизнь- аподиктическая достоверность, во всяком случае, жизнь моей мысли, необходимо достоверна. Может быть. И лишь может быть, потому, что и действительно, если мысль неподвижна, то каким образом, мышление может быть, если ни движением или жизнью мысли, то деятельностью? Каким образом жизнь может быть неподвижно необходима? Быть может только в неподвижном созерцании истины? Может быть. Но в таком случае, следует признать все иные формы мысли или формами не истиной мысли или не мыслью. Что в известном мере и признавалось, в античности, ни смотря на множественные нелепости.
Иначе говоря, если движение - это действительность возможности, то мысль может быть жизнью, и есть жизнь, более того, мыслима жизнь вечная. Что может, вызвать еще больше нелепостей и противоречий, чем таким образом, относительно, мол, простое допущение конечной, но живой мысли. Иначе говоря, если язык, это отягощение мысли, необходим для нее, так, что без языка мысль не может существовать. Но язык, это многообразие подобия, условности, то каким образом можно признать мысль исключительно необходимой безусловностью? Действительно, понятие приходящей необходимости, или тем более, случайной необходимости, кажется, оксюморон. Словно "деревянное железо", "горячий лед" или "железный софт". Но, видимо, без такого термина, кроме прочего и кроме прочих иных, может быть трудно понять, каким образом может быть вообще какой-либо доступ к безусловному через условность. Как то, и граница между одним и другим.
То есть, противоположный тезис по отношению к тезису о единственно мыслимой необходимости, и необходимой мысли, опирается на очевидность признания: что случайно, то возможно. И возможность относиться прежде всего к мысли. И коль скоро, подобное подобным имеет, по меньшей мере, два направления, то могут быть случайные мысли о случайном. Но случай, теперь один, завтра другой, словно и здесь, ни тот, что там, и т.д. И познание, мол, возможно лишь случайным образом. Если познание, это необходимость претерпевать, страдание, то почему бы и нет.[ Мол, если случай ни частый и не смертельный. Но даже, если и так, то такое страдание может быть случайным и не предсказуемым. И главное, не устранимым. Коль скоро, случай не познаваем, но случается действительным. Все время, пусть и случайно, познавать зубную боль, может быть не слишком превосходно.] Но тем более ужасно такое состояние может быть, если такую боль познают не случайно, но с необходимостью, непрерывно неустранимо, да еще и всеобщим образом. Разница между двумя противоположностями может быть в том, что, тезис отличный от признающего всякое познание лишь случайным,- мол, излечиться можно лишь случайно и не имея познания, вернее, имея, лишь случайное познание случая,- утверждает, что если с необходимостью удастся познать такую необходимость, то, с необходимостью от такой можно излечиться.
Последнее кажется невозможным, коль скоро, если необходимость, одна, то ни обойти, ни излечиться, не окажется возможным. Но оказывается, что необходимостей множество, они могут быть противоположны. И, более того, случай, это только пересечение необходимостей. Иначе говоря, счастливый случай, это несомненно, может быть часть успеха всякого лечения. Коль скоро, переход от необходимости к необходимости может быть и благодаря случаю. Более того, известным образом невозможен без него. Переход с необходимостью от необходимости к необходимости был бы, в известном смысле, одной и той же необходимостью. Случай, не только пересечение необходимостей, но то, что вносит и различие между ними.
И коль скоро, случай случаю рознь, словно и различие различию. То у здоровья и свойственной ему необходимости, иные случаи, чем у болезни. Определяемый же, лишь как возможность, случай здоровья, был бы только не осуществленным желанием. Иное дело, вопрос, какая это часть, в виде случая, состоит в успехе лечения? Большая или маленькая? Насколько, и в каком качестве, лечение может зависеть от случая. Коль скоро, независимое от необходимости лечение было бы вновь только случайным. Иначе говоря, случай, это исходное многообразие. И это многообразие случая можно мыслить, словно то, что резвится на теле необходимости. Или мыслить необходимость, словно покрывало, объемлющее собой все многообразие относящихся к ней случайностей. И множеством еще разных способов и образов. Тем не менее, видимо, для лечения в известном смысле, и необходимы оба, и случайны. Коль скоро, оба, и случай, и необходимость, могут быть разными, и относительно одно другого, и относительно себя самих.
Но раз может быть так, то в чем может быть различие между случаем и необходимостью, в отношении таких различий? И действительно, такого различия может не быть, в виду преходящих необходимостей и роковых случайностей. Что, словно, заступают место своих противоположностей. Тем не менее, тождества необходимости со случаем, и случая с необходимостью, явно могут быть, и есть, разные тождества. Если можно говорить о тождествах в этом смысле. Но коль скоро, такая речь зашла, и зашла относительно сущности, то да, игра таких тождеств и различий, и составляет видимость бытия. Которой, и является сущность, как его первая противоположность.
Бытие есть. Сущность не есть бытие, но его видимость [, словно снимок рентгенограммы или магнитно резонансной томографии, какого либо органа тела]. Случай необходимости, таким образом, издавна признавался роковым. И, коль скоро, словосочетание роковое здоровье, видимо, было бы для традиции комичным, то роковым в виду болезни. И это само по себе показательно, благоприятные мутации организма не называют роковыми, но лишь неблагоприятные. Что могут быть доброкачественными и злокачественными. Необходимость случая, это видимо такая же абстракция, как и необходимость природы. [Определяемый же как возможность, роковой случай, в виду традиции, это видимо безумие.]
Иначе говоря, лишь в виду понятия может проясниться, что индивид бытия- это первая сущность, тогда как его видимость, это сущность вторая. Но ни то ни другое, не являются, всё ещё, познанием. Только в понятии и благодаря понятию, жизнь, труд и язык могут найти возможность обрести единство конкретного предмета познания, вернуться из лабиринта и подземелья абстракций и игры видимостей к действительному свету истины. Обретение понимания таким образом, это не там и сям случающееся обстоятельство, что в этом таком,- может быть, а может и не быть,- все время несет репутационные потери глупости. Это в известном смысле суть любого дела разумного конечного бытия.
Но раз может быть так, то явно возможность, что отлична от необходимости и случая неким образом ни будучи, ни необходимостью, ни случаем, может быть, и необходима, и случайна, с тем чтобы ни быть, ни тем ни другим. По ту сторону необходимости и случая, свобода, и возможность, словно ближайшая к ней категория из модальностей. Что может явно отступать перед словом событие. Действительно случайная свобода, это может быть почти пытка. Необходимая свобода -это оксюморон. В известном смысле, не существует словно абстракция, в отличие от случайной свободы, что хотя бы может быть, и есть. Свобода же, как возможность, по истине есть прежде всего свобода мысли. Как бы это ни было неудовлетворительно, в виду рабства [или назидательного подозрения, мол,- "это уже..."], но раб, что осознал свое рабство, уже неким образом высвободился и свободен.
Но коль скоро, может не быть более неудовлетворительной свободы, чем лишь мыслимая, что может уступать даже случайной. И, надо думать, свобода не столь бессильна, чтобы никогда не быть действительностью, но только в мысли и мысли. Что очевидно, из свободных действительностей возможности, свободных переходов из возможности в действительность, ни только мысли и в мысли. То свобода во всеобщем смысле, видимо, это событие незадачи некоего плана, по ту сторону, случая и необходимости. [Кроме прочего]По ту сторону от субъективной и объективной видимости сущности, как и субъективной и объективной функциональности соответствующих реализаций, по ту сторону от произвола и одержимости, страха и соблазна свободой. Все это может быть лишь преддверием или тем, что пронизано и испещрено высвобождением, коль скоро, лишь такое может быть доступно в качестве свободы. Следует видимо, кроме прочего, осмыслить, что свобода в высвобождении, это одним и тем же событием, то, что пронизывает существование словно пробелы канторовой пыли, и то, что заполняет словно линия Пиано. Одновременно равная нулю и бесконечная.
[ Или, в виду геометрических символов в давнем афоризме: сфера центральная точка которой везде, а окружность нигде.] Может быть. [ Если свобода, это единство всех своих определений, то любое существование, это почти пытка в виду так понятой свободы. Коль скоро, такое единство видимо не дано в виду гетерогенности определений и их реализаций. Что может быть и нелепо. Если, конечно, не признать, что сначала следует объяснить, что некто страдает, а затем лечить его от такого страдания. Словно, дворнику, носившему очки с удовольствием, после того как привык к ним, пусть бы и сначала ничего не видел в таких. Мол, следует показать, что он носит негодные очки, а затем дать иные, или совсем избавить его от ненужного прибора. Но что, если дисплей или когда-то смартфон, это такие очки? Поток информации, что все быстрее и быстрее меняется на экране в виду жестов пользователя, и если задерживается по технической причине, то вызывает страдание? Поиск привлекающего внимание контента проходит в процессе быстрой смены. И таким же образом время отклика ОС все время возрастает. Иначе говоря, кортежи смысла, в которых, и живет, и актуализируется высвобождение диффузно претерпевают сжатие и расширение, на временных интервалах. ]
Многообразие предметов, объектов или тем возможностей, может быть, больше чем многообразие таких действительности, кроме прочего, скажем, мифических персонажей, из-за случая, что делает действительность, иной, чем она есть, если бы действительность была бы возможна только в виде необходимости. Была бы необходима, словно Вселенная, что не облететь. Если же действительность мыслить, словно состоящую, из: возможности, необходимости, случая и невозможности,- то как таковая, объемлющая все категории модальности действительность, не имеет ничего вне себя большего по объему многообразия. И это так, ни важно о какой действительности идет речь, мысли или известного предметно практического опыта. Тем не менее, может быть проблема единства такой действительности, и еще какая. Операторы или кванторы, постоянные модальных логик, просто и не просто фиксируют эту, мягко сказать, разнородность, даже тогда, когда все дело, просто и не просто, пытаются свести к необходимости. [Когда то систему Лукашевича, в которой модальность необходимости не выводилась упоминали. Теперь, через какое то время ни слишком длительное, в виду большой истории, в философских энциклопедиях, едва ли ни однозначно, необходимость, может быть единственно исходная категория такой логики. Иначе говоря, страсть по случайности, скажем, любви с первого взгляда, может смениться страстью по необходимости устойчивого развития, регулярной оплаты труда и обеспечения накопления. Почему бы это?]
Единство так мыслимой действительность, это не более чем возможность, коль скоро, та, лишь мыслимая действительность. Скорее, действительность разнородна, если ни расколота, и гетерогенна, в виду невозможности, кроме прочего. И коль скоро, невозможное, это скорее возможность, чем необходимость и/или ближайшим образом случай, то многообразие возможности может быть больше, чем горизонт действительности, что отождествляется с необходимостью и со случаем. Еще и потому больше, что может быть и не возможное. Пусть бы и ближайшим образом, скорее, именно потому, что может быть случай, область возможности больше, чем область необходимости, с которой часто отождествляется действительность, что, мол, иначе, состоит из необходимости и случая, словно из своих первейших частей.
[Выкладки модальных логик в купе с релевантными о недостижимых мирах, в силу невозможной возможности таких,- смерть не может быть, а есть, но то, что действительно, то возможно, - кажутся всецело гротескными, в виду понятия недостижимых миров смерти, если бы ни возможное многообразие инопланетных миров, которые невозможно достичь в виду миллионов и даже миллиардов световых лет удаления и известного рода постоянных. Конечно, смерть, что невозможна берется, в ином отношении: внутреннего сознания смерти индивида, в рассказе Л.Н. Толстова, чем смерть, что констатируется, словно множественное многообразие смертей других. И действительность, реальность, это не то же самое, что и бытие. Поэтому сокращения подобного рода могут вызвать и вызывают вопросы, тем не менее, в общем смысле может быть ясно, о чем идет речь. Не только ответственность, но прежде всего, любовь, желание, и может быть вполне независимо друг от друга противоположны: отчаянию, гневу и страху, в том числе, и перед мыслью о неминуемой смерти. В той мере, в какой это так, человеческие существа не верят в собственную смерть, но не только в виду таких возможных обстоятельств здоровья и, кроме прочего, ситуационной логики. Но и в виду сознания, что мыслимо словно бесконечно открытый горизонт имманентности мысли. И все же, смерть часть жизни и притом всякой, и во всякое время существования такой, коль скоро, лишь живое может умереть. Но это "может" есть в свою очередь возможность, которая не может быть для живого, но есть именно, как возможность умереть. Впрочем разум, и видимо, скорее, разум сердца, что может и умереть, никогда не смириться с такой возможностью, во всяком случае, недостижимых миров. Но именно потому еще, это пусть и невозможная, но возможность, что может быть возможной невозможностью. Самопожертвование, таким образом, признанно может быть условием достижимости далеких миров, удалены ли они акцентированно во времени или в пространстве и/или и в том и в другом вместе континуума. Кроме прочего, в этих нехитрых размышлениях может проявляется и проявляется различие между физикой неорганической природы и историей разумных существ. Из того что событие, скажем взятое из непрерывных случайных величин имеет не нулевую, но крайне малую вероятность, коль скоро, оно все же, возможно, следует только то, что такое событие может быть только крайне редким. Тогда как невозможные возможности, это массовые явления для разумной жизни, коль скоро, любой живой разумный индивид смертен. И это один из мотивов признать такой горизонт областью или сферой хаоса, в отличие от физического порядка. И иначе, смертность оказывается в таком горизонте тривиальным порядком, действительно невозможным для которого оказывается бессмертие или воскресение. Иначе говоря, порядки и беспорядки для живой и разумной природы иные чем для не органической. И одни для других легко могут иметь видимость хаоса.]
Но главным образом, многообразие возможности больше чем область действительности потому, что может быть свобода, что ни является, ни необходимостью, ни случаем, ни видимо невозможностью, что часть возможности, ни действительностью. Иначе говоря, ни идея свободы не тождественна другим идеям, вида необходимости или случайности, ни отношения части и целого свободы с предметностью и предметностью иных категорий, иные чем отношения части целого таких. Словно свобода, скорее относиться к бесконечным множествам, чем к конечным. Пусть бы и скорее, свобода могла бы быть действительной, скорее только, словно высвобождение.
Эта распределённость свободы по всем категориям модальности и, тем не менее, не сводимость к ним в событии, и составляет ее загадку как и загадку высвобождения свободы. Возможность быть свободным только в мысли и с необходимостью, и иначе, изменяя действительность, кроме прочего со случаем, составляет наиболее известный оселок мысли о свободе. Впрочем, как и о бытии такой свободы. Каким образом может быть то, что не может быть и не есть?
[ И. Кант, в известном тексте, "Критики чистого разума" в известных разделах трансцендентальной аналитики и диалектики, был убежден, что до опытные необходимость и всеобщность могут быть только известным образом, формальны. И коль скоро, форма силлогистики Аристотеля, единственно известной Канту системы ни трансцендентальной логики (логики эпистемологии кроме прочего, теории познания), отождествлялась с двузначным кодом, то ближайшим образом, ни могло быть возможности, что больше действительности, кроме невозможности, коль скоро, больше такой возможности равной по объему с действительностью, могла бы быть только невозможность. Но невозможность- это ничто. И потому, мол, область возможности не больше области действительности. Сложность, в том, что область действительности изменчива, и может быть та, в которой нет, или мало случая, так и та, в которой необходимость сведена к минимуму. Более того, и в трансцендентальной логике(что теперь, скорее, может быть логикой эпистемологии) этот мыслитель ни знал, ни приходящих материальных всеобщностей и необходимостей, ни необходимых единичностей. Но красное ни зеленое, и всякая поверхность имеет цвет, отражает свет, если достаточно развернута и, а не свернута словно в керне черного целого, и события, которые не могут быть, но есть, имеют место. Это материальные, содержательные априори. И главное Кант, таким образом, ни видя разницы объемов возможности и действительности, мог косвенно придерживаться тезиса Парменида: бытие есть, а не бытия нет. Единства бытия и мышления. Скорее, чем мог бы признать, скажем, за сознанием статус, невозможного - ничто, в отношении материального бытия. Которое, в свою очередь, ведь, может определяться, словно все то, что независимо от сознания. Бытие, в том числе, и бессознательного, что таким образом материально.]
Впрочем, некий крест противоположностей по оси Х- слева направо, необходимость и случайность, по оси Y- снизу вверх действительность- возможность, вполне может покрывать здравый смысл, в этом отношении и сегодня. И конечно, возможность и необходимость могут быть противоположны, словно случай и необходимость, это, скорее, существующее, а возможность и невозможность, скорее нет, не действительны, только мыслимы. Иначе, может быть, кажется, в том отношении, в каком единичное существует, словно противоположное всеобщему, как случайное - необходимому. Сложность, однако, в том, что в виду диалектики, как раз, эти противоположности не застывшие. Единичность может быть ничтожна, ни смотря на статус абсолютной действительности индивида, а необходимость, как раз, может быть наиболее существующим, в статусе объективной всеобщности. И иначе, необходимость может отступать в виду случая. Короче, с ростом категорий растет, и быстро, количество возможных перестановок между ними.
Тождества идей и процессы эволюции и революций, видимо, и действительно совместимы только с трудом, а не созерцанием. Помимо, мифов, пословиц и поговорок народной мудрости, философии античных авторов, бдений в Средних веках, теологов и богословов, последующих медитаций и опытов мысли Нового времени, теперь, теория множеств и вероятностей, теория алгоритмов, модальная логика и диалектика, это непременные средства в познании модальностей, горизонтов возможности и действительности, так и их границ. Так в теории вероятностей, соотношение между вероятным и невероятным может быть явно иным, чем соотношении между возможностью и невозможностью. Скажем так, в случае непрерывных случайных величин. Возможные величины могут быть невероятны относительно, до и после опыта. И видимо, невозможные события, в виду обыденного употребления могут быть как раз вероятными. И коль скоро, само такое положение дел может подвергаться сомнению, в виду масштабов вероятности и нет, областей значения и различных систем модельной логики, что вообще говоря, сама по себе не может быть критерием вероятности или невероятности события или случайной величины, но лишь опыт, практика, то соотношение пар таких категорий, возможности и вероятности, не фиксировано раз и навсегда, но относительно практики. И очевидно быть может не любой практики, но массовой.
Но раз так, и кроме прочего, тезис о том, что все действительное разумно, а разумное действительно, может оставаться в силе, коль скоро, действительности могут принадлежать все остальные категории, предметные отсылки которых и области, могут быть вполне разумны в самых различных теориях таких. То разумны могут быть: и случай, и необходимость, и невозможность, как реальные, так и нереальные возможности, коль скоро, они могут быть действительны и частью разумной действительности. Удивительным образом действительным, в далекой когда-то когерентности, всякий раз, оказывается разумное, в простом и не простом смысле благое. Или иначе, коль скоро, все действительное возможно, но не все возможное действительно, и могут быть не реальные возможности, то действительность может быть больше или меньше себя самой в возможности, коль скоро, нереальные возможности- это как раз невозможное, что возможны кроме прочего, и благодаря случаю, ни только преходящим необходимостям, что могут быть названы и случайными. Конечно, область возможности может быть больше области вероятности, коль скоро, и прерывные, и непрерывные случайные величины, возможны. Но единичное значение непрерывной случайной величины на известном интервале такой величины, может обладать лишь нулевой вероятностью до реализации опыта, будучи, тем не менее, возможной. Вероятность, таким образом, может быть шире области необходимости, и та, только часть такого вероятностного многообразия.
Можно ли обобщить? Коль скоро, необходимость соткана из многообразия случайностей, может ли быть так, что все, что необходимо, в каждой такой случайности невозможно до выпадения такого случая? Могут ли быть невозможные возможности, или невозможные нужды, потребности, и да, желания? Торговля ради торговли считалась бессмысленным занятием, тем более до того, как такая состоялась, но после, такую торговлю, оказалось возможно лишь заклинать в стиле Аристотеля. С тем, чтобы через несколько веков сделать нормой. Иначе говоря, в отличие от природы, что не любит скачков и, тем не менее, любит прятаться, может быть история, что претерпевает такие разрывы и скачки не теряя текстурной связности, что допускает возможное невозможное и невозможное возможное. И да, напоказ. Словно неким ближайшим образом смерть, что не может быть а есть, будучи тем не менее частью жизни, коль скоро, не живое и не умирает. Но и живое, в известном смысле, ни может умереть, потому что оно в известном смысле, сразу мертво, или скорее умирает во всякий момент своего существования. [Мертвые же, не умирают, тем более те, кто создали шедевры, которые сами ни могут превзойти. И может быть только разница в масштабах между вечной жизнью амебы, умиранием смертельно больного или вечной памятью культурных значений.]
И да, коль скоро, все действительное может быть разумно в смысле познаваемо, в виду кроме прочего теории вероятности и вероятностных логик, то вполне резонной оказывается проблема разнородности разума. Что может расходиться как минимум на три, с совершенно различными предметами: вечного, прекрасного и доброго.
Все вероятности возможны и непрерывные и прерывные случайные величины всегда возможны.
Достойно веры поэтому, быть может, только невозможное. Скажем, что все могут быть достойны веры, хотя это и невозможно. Любое моделирование ИИ поэтому держится вероятного и невероятного, и потому, лишь возможного. Оставляя, тем не менее, место для случая, сколь угодно, редкого и невероятного, что граничит с невозможным. И потому еще, подобная взаимосвязь была названа исторической или диалектической взаимосвязью. Коль скоро, предпринимательство это, ближайшим образом, теперь, такая взаимосвязь действительности, что оказывается больше и меньше самой себя, в возможности, через невозможное. [Прибыль, это невозможное состояние. Кредит, поэтому это вера, а вера- это кредит, возможный источник коллизии,] Что так занимало Гегеля в свое время, в спорах катафатического, положительного и отрицательного, апофатического богословия. И да, творческий, производительный труд и его исторические перипетии- это видимо, кроме жизни и языка, мысли и истории, в том числе, и истории познания природы, да и самой природы, разгадка данных обстоятельств, кроме прочего, и сочетаний категорий [, что так часто имплицитно волновали, и Лукача, в его бдениях о раннем Гегеле], в общем смысле, событие.
Жизненная взаимосвязь, диалектическая взаимосвязь и историческая взаимосвязь, это регулярные выражения, что отсылают к загадке времени и творческой деятельности, к производительному труду. Но ни в меньшей мере, к: жизни, языку, мышлению, природе и истории. Коль скоро, известном образом, в распространенном, теперь, английском, актуальность -это скорее реальность, то видимо актуальность, и может быть ближайшим синонимом и выражением для действительности, что уместно до сих пор, в этом языке. И ни актуально уместное, значит ни действительное. Тем не менее, и таким образом, очевидно, во всем этом может быть, что невозможность или невозможная возможность, что уместно актуальны или нет, и что ни могут быть, но есть, это как раз возможный камень преткновения во всех таких размышлениях. [От ИИ просто и не просто, после каждого апгрейда и революции ждали и ждут актуально невозможного, что сместит границу возможного и возможного.] Что же, речь, скорее, все еще, может идти о вероятном, что невероятно. И потому еще, разработка кортежей смысла условности языка или логических фракталов, может быть теперь существенной частью дальнейшего продвижения в диалектическом анализе и синтезе исторической взаимосвязи, так и в бдениях математической теории множеств о непротиворечивых построениях и подтверждениях.
И что? Разве ни стоит преодолеть это болото, всякий раз одного шага вперед, топтания на месте, [логарифмического времени запущенного фрактала Мандельброта], в сфантазированных играх с тожествами, что когда то назывались идеями, и что мол можно складывать, словно целое из частей, что, тем не менее, исключают одна другую, ради действительного события и свершения? Может быть. Сложность между тем, только в том, что в виду известного масштаба, Новое время не может быть другим, просто и не просто потому, что оно всякий раз новое, и потому так названо, прибывает на границе своего времени, пост, которая и является всякий раз временем его зарождения, временем зарождения Нового времени. Новое время рождается вновь, всякий раз, когда по свой сути становиться новым, в том числе, и для себя самого, и таким образом условно и парадоксально, другим. Новое время парадоксально всякий раз время другое, потому что новое. Будет ли это другое другим традиций, что Новое время генерирует, словно самолет уходящий от ракеты будущего или, как раз, само такое будущее, с которым Новое время не просто граничит, но генерирует такое будучи новым. Быть может фракталы или кортежи смысла условности языка, это один из немногих способов мыслить такое время, что ведь ни может быть вечным временем, и потому, неизбежно конечно.
Сложность в том, что быть может, человечество и его история, застряли в капитале, все еще господствующем способе материального производства такого времени, словно в реализованной мечте тысячелетий, что и заклиналась тысячелетия. Хорошая новость та, и в особенности для тех, кто не любит в чем либо застревать, что эта граница всякий раз оказывается границей с действительным другим, действительно другим опытом для такого времени, что и дезавуирует всякий раз его статус вечности, обращая к конечному характеру существования. Капитал, видимо генерирует новые способы своей первоначальной генерации. Каждый раз приближаясь в таких к своему действительному концу.
Что же в этом хорошего? Коль скоро, спросить: хорошо это или плохо,- значит спросить разумно. Удивление и хорошая новость может состоять в том, что этот другой опыт, при все его возможной негативности, скорее всего, это опыт блага. И отнюдь не абстрактного. Перечитывая математика и физика, математика и химика, математика и биолога Пригожина, которого так удивляла дальняя когерентность диссипативных систем, можно еще раз убедиться в том, насколько трудно оторваться от подобных удивлений античных греков, которые конечно быть может и делали из истины басню, оставаясь детьми, тем не менее, продумывали, и то, и другое.
Какое отношение это может иметь к социально политической истории, которая, ведь может быть далеко ни физика, ни химия и не биология? И да, едва ли, как и вся прошлая социально политическая история быть полной самых разных преступлений, что не временят в стремлении не нарушать закон обходя его, но прямо нарушают такой. И ответ прост и не прост, жизнь обитает в порах физических законов обходя, но известным образом, на известных горизонтах не нарушая таких. Словно и все последующие горизонты существования, что складываются и свертываются в текстурах предыдущих, таким же образом. И потому конечно диссипативная система языка, вторичной знаковой системы, труда и общественной жизни индивида, это, в известном смысле, несомненно, такие горизонты, закономерности которых, каковы бы те ни были, какими бы размытыми те ни казались, в виду законов релевантных для слоя природы такого мира, это то, что можно обойти, но следует оставлять нерушимым, словно дом, которым оказывается всякий раз и сущность.
Сущность, что может приходить или нет, второй, или не приходить совсем, в виду изменения: и понятия и способа бытия дома. Можно получить зло в качестве дальней когерентности, мостя благими намерениями дорогу в ад, но лишь в том смысле, что лиха, худа без добра не бывает. Вся амбивалентность и вся динамика инстинктов, что, мол, была найдена впервые психоанализом, жила и живет, в пословицах и поговорках народной мудрости. Мотив по которому и Аристотель и Гегель ,так и сыпали такой мудростью в своих сочинениях. Может быть. Сложность однако в том, что поэзия рыночных трейдеров, цитированием которых так увлекался известный классик, ни в меньшей мере теперь, это то, из чего все исходит, и то, во что все отдает". Следует извлечь смысл из вещей, словно желание и стоимость.
[Возможно более позднее добавление]
Впрочем, можно спросить, зачем покидать лоно необходимости, тем более, необходимости благой ради неизвестной свободы? Зачем эта почти проповедь граничащая с авантюризмом? Вопрос действительно мучал мудрецов тысячи лет и, видимо, не от хорошей жизни. И/или, как раз, потому, что такая, путь и лишь относительно благая, выпала. Зачем рождаться, если ни в первый раз , когда не спрашивают, то во второй, когда могут и просить? И ответ, и этом случае, конечно, может быть прост и не прост. Уже само это " в этом случае" намекает на ложность и бывающую простоту возможности такого ответа.
Скажем, необходимости отправления тела существуют, словно продолжения случайностей. Коль скоро, состояние питания для диссипативной системы, это случайный процесс. То еще, и поэтому, можно сказать, что многообразие случайностей, словно резвиться на теле хищника во время охоты, нужды от голода. Посмотрим за тем, как заяц убегает от погони, будь то орлы или волки. Или за брачными играми животных. Случайность словно скользит по случайности, с тем чтобы превратиться, стать или не стать, необходимостью. Но даже, если все само идет в пасть, словно планктон в чрево кашалота, это только видимость необходимости. Удивительно при этом, что свобода от эструса и действительно может быть названа такой, пусть бы и гораздо позже, чем в размышлениях киника в историческом анекдоте, о том перед чем труднее утолить голод.
И да, сексуальность, и давно, скорее ассоциируется со свободой, чем с необходимостью продолжения рода. Не потому ли мы, все же, верим в то, что новое принесет благо, скорее чем зло. Не верим в собственную смерть находясь, мол, в имманентности сознания. Пусть бы и кажется все время обманываясь на этот счет. Верим в то, что новая свобода, как и новая жизнь окажется добра, скорее чем зла. Коль скоро, как бы ни резвилась сексуальность, но концу все равно быть.
Никто, таким образом из двух АЭ ни собирался привязывать капитал наглухо к сексуальности, что, вдруг, обнаруживала, когда либо в истории, что не имеет границ. Во всяком случае привязывать к таким событиям капитал финансово промышленный Нового времени. Коль скоро, и Калигула, и Гелиогабал, многое могли натворить. И в более ранние времена, видимо, и в мировой истории, речь могла идти о человеке прежде, чем пойдет о чудовище. Но видимо, как парового двигателя, так и банков Венеции, схем финансовых операций и спекуляций, изобрести не удалось. Гален был современником, лишь торгового капитала, что впрочем, еще куда как на все способен. Тем не менее, отчуждаясь в том, что быть все время Новым временем.
И все же, какими бы хитрыми не были средства избегать продолжения рода такое оно неизбежно наступит. И именно потому, что когда люди влюбляются, они забывают обо всем, в том числе, и о контрацепции. Не значит ли и теперь, потерять капитал, если жизнь была подарена не расчетливо, и приобрети капитал, если нет, жизнь была подарена предусмотрительно? Не был ли Платон более материалист, чем были киники, поэтому вопрос, что мучал не только А. Ф. Лосева. Но что привело этого мыслителя, если ни двух, от жизни и любви, к холодной, пусть и раскрашенной статуе? Что заставляет и теперь пытаться создать роботов андроидов, чья иллюзия присутствия была бы совершенной? Видимо, от зла в мире. Страх не только вытесняется любовью, но и вытесняет ее, даже если это совсем не страх, а ужас, что не сковывает и не леденит.
Любой опиум для народа, питается злом, словно волки зайцами. Проблема в том, что опиум для народа иногда необходим, едва ли не более, чем опиум обезболивания. Более того, один может бороться и вытеснять другой, и разве только для обезболивания. Кажется пуштуны, талибы, моджахеды, это, в этом смысле, может быть ближайший пример, но нет, это скорее Китай. Но даже, если в виду известного социального положения и состояния, что не случайно было принято называть материальным, коль скоро, из него так не хочется рождаться и его так не хочется покидать, словно зону комфорта, удается нивелировать узы игры необходимости и случайности, что называют природой, и перейти к высвобождению, и даже прикасаться к свободе, эта свобода холодной статуи Платона не единственная, как не единственный может быть горизонт игры необходимости и случайности.
И дело, по видимому, не только в том, что биологи называют бытием стадного животного. Но в том многообразии общественной жизни, в виду которого нобилитету приходилось мириться с вырезанием, словно самым ближайшим эффектом рабства, хотя чаще всего происходившим не от рабов. И потому еще, битва за событие, видимо, никогда не покинет мысль. Что это конец всего сущего или всеобщий мир и процветание, словно условие наконец свободного, кроме прочего, мышления, познания и бытия? Свобода гетерогенна. И высвободившись в одном таком гетерогенном горизонте, никогда нельзя быть гарантированно уверенном в итоге высвобождения, в ином. Необратимость свободы в единстве определений и реализаций, поэтому это невозможное, что только и достойно веры.
Но разве свобода от тюрьмы или интернирования не является банальной для большинства? Но разве? Такова ли теперь статистика? Если же, подключить статистику протоколов сделки со следствием и условных сроков, то может не оказаться такой свободной страны,- в которой, кроме прочего, произвол был бы самой доступной формой свободы, в одном из ее горизонтов,- где большая часть избежала бы этой участи, пройти встречу с законом за преступление, встречу с преступлением и наказанием, за малое или большое, мнимое или настоящее. Мало этого 21 век, все еще может быть полон войн и эпидемий, что странным образом, во всяком случае иногда странным, стремятся таким же образом записать в горизонты свободы, словно эта последняя может появляться, только тогда, когда весь мир погружается в необходимость, проступая лишь небольшими островками.
Более того, сами такие многообразия занятий, что часто не могут не казаться злом, лишаются такого ореола, коль скоро, и сама противоположность добра и зла, оказывается фетишезированной, что только еще более может инспирировать исходный вопрос последнего пассажа, зачем же еще какой то свободы? Если свобода превращается в то, что захватывает человека, то зачем еще какого то захвата? Не появляется ли аллергия на свободу после того, как пытаются освободить от тех, кто освобождает, и конечно же, от не свободы? Не достаточно ли того горизонта, что и без всякой иной свободы может быть вполне обеспечен безопасностью. Почему, однако, все же, появляется запрос к тому, чтобы освободить от такой свободы?
То есть необходимость, с которой удалось справится и/или свобода, что не выглядит такой из горизонта иной свободы, все таки не отпускает так просто, даже тогда когда удается достичь свободы иных горизонтов, не только тех, в которых теперь склонны забыть про свободу, в виду безопасности? Долго ли еще, словно убегая от нас, свобода, станет играть с нами в такие жуткие прятки? Особенно тогда, когда безопасность оказывается ничего не стоящей. Иначе говоря, видимо, не может быть никакой безопасности без какой либо свободы, без какого либо горизонта такой, что теперь, словно затертая метафора выглядит блекло и банально.
Но разве в это можно поверить? Разве можно поверить в то, что не может быть потребительной стоимости без меновой? Коль скоро, свобода- это меновая стоимость власти, а безопасность- потребительная. Разве ни может быть власть без свободы? Ответ кажется прост, в особенности, исходя, мол, из предшествующих размышлений. Или словно видимость, что только кажется, коль скоро, на самом деле ни существует или, словно сама собой, только гетерогенным горизонтом, что может быть лишь видимостью и даже ложной, из других горизонтов, свобода может быть со всякой властью.
И вопрос тогда, может быть, в другом, может ли свобода быть без власти, и да, без какой либо власти, если та, это иерархия, различие по материи, чтобы любая из машин работала и, таким образом, дискриминации, если ни сегрегации, и т.д.? И не пустая, вида не существующего, как и все иные понятия, абстракции свободы, но доступная в такой мере, что и отождествляется, прежде всего, со свободой доступа?
По-видимому и на этот вопрос можно таким же образом ответить с очевидностью, что такая возможна, коль скоро, действительна, или, как случай или как событие, что в высвобождении превосходит игру необходимости и случайности. И таким образом, различие власти и свободы может быть только маркером гетерогенности последней. Как и иначе, почему бы не говорить все время о гетерогенности власти, а не свободы. Почему бы ни мыслить свободу, словно почти неизбежный довесок к мыслям о власти? И прежде всего природы. Коль скоро, та, оказалась столь гетерогенна, даже в сути теорий и промышленности экономик, а не только в наглядной кажимости, что все течет и меняется. Можно.
Но не значит ли это "можно", как раз некий допуск? Почему власть сама в себе, с какого то времени оказывается упорядочена, как иерархия допусков. Вообще говоря, игра, коль скоро, любое из протяженных пространств, что таким образом оказываются пространствами первого порядка присутствия, вообще говоря, не керны черных дыр, не замкнуты в целых, как бы ни мечтали об этом на Ютуб утверждая в провокационных видео, что мы на планете Солнечной системы живем, тем не менее, в черной дыре? Видимо не видимо, свобода, каким то предшествующим образом дана, в этом смысле власти. И коль скоро, та значима для всех, то и всем. Складка свободы и власти, таким образом, это скорее, что то теперь неизбежное.
И в ту меру, в какую неизбежное свободы - оксюморон, в меру природы, видимо- тождество. Оксюморон, это фигура речи, прежде всего, и потому еще свобода, это условность, а условность- это свобода. И иначе, тожество, это не просто формальная выдумка, но и действительная необходимость, что не может быть иной. Другими словами, в известном смысле, никто никуда не собирался, говоря о свободе. Просто и не просто следует найти, видимо, в том числе, и верную скорость между приостановками и потоками, тем, чтобы делать вещи более трудными, и иначе, легкими.
Конечно, это можно признать банальным здравомыслием, поиском золотой середины и много еще чем, в таком же стиле, но от этого "но", так же трудно уйти, как и от здоровья и его смысла. Конечно желание, что материя мысли, скорее, может быть функция приостановки, но и здоровый поток может не отличаться от любого другого здорового, этой своей ценностью.
О чем же, все таки, можно спросить все время идет речь? Что же этим всех хотят сказать?- Работать как цифровая машина или работать цифровой машиной, это теперь видимо оселок, что если, уже не встретил каждый, то встретит. Оплатив доступ можно работать цифровой машиной, впрочем без гарантий,- пусть и в этом "без", скорее, все более и более, минимально,- что все получиться. Но не имея доступа, придется работать и самому подобно цифровой машине, к которой есть платный доступ, но с машиной, к которой доступ, теперь, условно всеобщим образом свободен. Иначе, все эти такие быстрые Грок фаст, тем более не гарантируют ничего. https://openrouter.ai/ Просто и не просто потому, что проект у ИИ может быть и большей, но справиться с реализацией видимо сможет только платный. Таким еще образом, ради пущего резонанса, можно сбросить камень с горы в пруд, над которым, так долго и безуспешно в стремлении закатить, толкал такой большой булыжник вверх на гору. Может быть.
Но разве так велико это различие? Тем более, что производительного труда не необходимо много, но все меньше, иначе какой же такой труд производительный? Верно. Предел противоположности труда и капитала, рабочей силы и прибавочной стоимости, как раз в том, кроме прочего, что может быть только один производительно работающий в системе машин. И это так, кроме прочего, в ту меру, в какую любая философия буржуа, это робинзонада или солипсизм.
Но какой же, простите, солипсизм может быть в социальных сетях? Да ладно, разве нельзя сказать, что, какого только может ни быть, просматривая, пусть и пристаревшие, теперь, немного видео, в тех же социальных сетях, сажем Ютуб, что кажется совсем недавно претендовали превзойти противоположность, когда-то Новой волны в кино и социологии, интервьюируя блогеров, живущих в Москва- сити? Или почитать теперь отчеты ВШЭ о приоритетах наиболее высокооплачиваемых трудящихся. И таким еще образом, куда ни кинь, просто и не просто, но можно показать, что условность свободы и безусловность необходимости, идут рука об руку, не оставляя мысль философов о свободе мысли. И это не конец".
"СТЛА"
Караваев В.Г.