Когда в театре гаснет свет, у меня до сих пор, как и в юности, внутри что-то замирает. Этот миг всегда был для меня почти священным. Предчувствие чуда, запах пыли от старых декораций, напряжённое ожидание, будто сейчас раскроется занавес и начнётся разговор — настоящий, человеческий, без фальши.
Но последние годы я всё чаще ловлю себя на другом чувстве — тревоге. Что сейчас не разговор начнётся, а эксперимент над зрителем. И, увы, не в метафорическом смысле.
Сегодня в зале аплодируют не от восторга, а чтобы снять неловкость. Хлопают, чтобы скрыть растерянность, чтобы хоть как-то заполнить паузу между сценами, где артисты раздеваются, имитируют близость, играют грязью, но не смыслом.
И мне становится страшно. Неужели это и есть теперь «новое искусство»? Неужели всё, чему учили нас — стыд, вкус, уважение к зрителю — уже никому не нужно?
Театр, где больше не слышно Чехова
Я выросла на театре, где слова Чехова звучали как исповедь, а пауза была сильнее крика. Где сцена была храмом чувств, а не ареной для скандала.
А теперь я прихожу в театры, где на месте душевных разговоров показательная анатомия тела. Где актриса не проживает эмоцию, а просто раздевается. Где вместо тишины визг, вместо драмы демонстрация, вместо боли пошлость.
Недавно я попала на спектакль «неИдеальный Че» в театре Ермоловой. Признаться, шла с интересом: Богомолов — фигура известная, спорная, но талантливая.
Хотелось понять, что же за «новую реальность» он предлагает театру? Однако то, что я увидела, оказалось даже не провокацией, а, простите, издёвкой.
Женщина ищет мужчину с «идеальным органом» и родинкой на нём. Эта часть тела приравнивается к Родине. Всё это произносится с серьёзным лицом, под прожекторами, как будто мы наблюдаем не абсурд, а философский поиск смысла бытия.
Люди рядом со мной не знали, куда смотреть. Одни смущённо хихикали, другие просто опускали глаза. Несколько зрителей встали и ушли молча, но громко хлопнув дверью.
И ведь всё это подано как «переосмысление образа героя». Только простите, какое это переосмысление? Это просто оскорбление интеллекта.
Жалоба, от которой веет равнодушием
Актриса Яна Поплавская, женщина эмоциональная и неравнодушная, не выдержала. Она написала обращения во все инстанции. Минкульт, Роскомнадзор, театральные союзы — куда только можно. Казалось, хотя бы кто-то должен услышать, что зритель не хочет, чтобы на сцене глумились. Но ответ пришёл сухой, обезличенный, будто шаблонный:
«Министерство не вмешивается в творческую политику театров. Не нравится — жалуйтесь в сам театр».
Вот и всё. Ни строчки понимания, ни попытки осознать, что речь идёт не о вкусе, а о границах приличия. Получается, государство само снимает с себя ответственность, а режиссёр получает карт-бланш. Делай что хочешь, лишь бы касса звенела.
И знаете, я подумала, а ведь в этом ответе вся сегодняшняя Россия культуры. У нас любят говорить о духовных скрепах, но когда эти самые скрепы рвутся прямо на сцене — все вдруг становятся глухими.
«Норма» без границ и без совести
Я давно перестала удивляться фамилии Богомолова в афишах. Он режиссёр, которому позволено почти всё. В театре на Бронной он поставил спектакль «Норма» с иронией, конечно. Но то, что там происходило, трудно назвать даже иронией.
Актёры, сидя на краю сцены, «употребляли» некое вещество, внешне напоминающее то, что нормальные люди стараются смыть с глаз долой.
Один зритель вскочил, закричал: «Вы над нами издеваетесь!» и вылетел из зала. За ним пошли ещё десятки. В антракте началась потасовка. Несколько мужчин пытались прорваться к самому Богомолову, который сидел в зале, наблюдая за всем с ледяным спокойствием.
А потом сцена, где герой, сыгранный Стычкиным, вступает в связь с могильным холмиком. Да, вы не ослышались. Не метафорически, а буквально. И это при живой публике, под аплодисменты режиссёрских фанатов, которые шепчут: «Это смело, это современно».
Современно? А может, просто безнравственно? Где грань между свободой и хамством, между искусством и цирком?
Когда на пошлости делают бизнес
Ответ, к сожалению, прост. Всё это приносит деньги. На такие спектакли идут, пусть даже ради скандала. Молодёжь приходит с телефонами, снимает куски сцен и выкладывает сторис: «Были у Богомолова! Это треш, но надо видеть!» И всё, билет окупился.
Парадокс: публика возмущается, но залы полные. Режиссёры поняли, что шок — это новый маркетинг. Смыслы устарели, катарсис не продаётся, а вот скандал прекрасно продаётся.
Быть «на волне» стало важнее, чем быть в теме. Модно смотреть не то, что трогает, а то, что «в тренде». Вот и получается театр без души, зато с хайпом.
«Пошлость — не преступление»? Но тогда зачем совесть?
Министерство культуры, которое на каждом углу говорит о «патриотизме» и «традиционных ценностях», почему-то спокойно закрывает глаза на подобные постановки. На словах идёт борьба за мораль, на деле — гранты тем, кто раздвигает границы приличия.
Официальный ответ звучит почти издевательски:
«Пошлость — не правонарушение».
Прекрасно. Тогда, может быть, добавим в школьную программу курс «Основы безвкусицы»? Потому что сегодня многие режиссёры именно это и преподают, как оскорбить зрителя под видом эксперимента.
Но искусство — это не про закон. Искусство — это про душу. Про честь. Про внутреннюю культуру, которую нельзя измерить ни рейтингами, ни кассовыми сборами. И если артист на сцене перестаёт уважать зал — это уже не театр, это распад.
Молчание как форма согласия
Меня пугает не только то, что подобные постановки ставят, но и то, как молчит театральное сообщество. Многие из тех, кого я знала ещё по актёрскому училищу, сегодня просто отводят глаза. Боятся сказать слово, «вдруг не позовут на роль».
Но ведь есть и такие, кто искренне восхищается Богомоловым! Они говорят: «Он рушит старые формы! Он говорит языком XXI века!» Да вот беда — этот язык звучит как крик на базаре, а не как монолог на сцене.
Мне кажется, самая страшная болезнь сегодняшнего театра — это равнодушие под видом свободы. Все вроде бы «свободны», а на деле просто боятся думать.
Театр как вирус. Пошлость как эпидемия
Пошлость заразительна. Стоит одному режиссёру добиться успеха с непристойной сценой, и десятки молодых тут же бегут за ним. Они уверены: смысл теперь не нужен, нужен шок. Пусть зритель плевётся, главное, чтобы говорили.
Я вспоминаю, как мы когда-то мечтали о сцене. Мы репетировали в холодных аудиториях, ели одну булочку на троих, но горели. Мы верили, что театр способен менять человека. А теперь театр, похоже, просто тестирует границы его терпения.
Когда сцена превращается в полигон для провокаций, зритель становится не участником, а жертвой. И не случайно всё больше людей просто уходят в середине спектаклей.
Вы знаете, я уважаю каждого, кто встаёт и уходит. Потому что это тоже акт. Это форма протеста. Люди больше не хотят быть статистами в чужих экспериментах.
На недавнем показе одна женщина громко сказала: «Это не театр, это грязь!» — и зал ей аплодировал. Вот парадокс: аплодировали не актёрам, а ей. Это и есть настоящий катарсис, когда кто-то наконец говорит то, что думают все.
Зритель устал терпеть. Он хочет чувствовать, сопереживать, думать. А не разбираться, где заканчивается искусство и начинается вульгарность.
Кто поставит точку?
Так кто должен ставить границы — режиссёр, чиновник или мы с вами? Наверное, каждый понемногу. Но в первую очередь зритель. Потому что театр существует только, пока есть тот, кто слушает. И если слушатель отворачивается, даже самый громкий режиссёр остаётся в пустоте.
Может быть, это и есть настоящая месть зрителя — молчаливое отсутствие. Не бойкот, не крик, а просто тишина, пустые ряды. Тогда, возможно, кто-то наверху наконец поймёт: всё зашло слишком далеко.
Когда Константин Богомолов говорит, что создаёт «театр будущего», мне хочется спросить, а это будущее вы показали бы своим детям? Своей матери? Посадили бы рядом пожилую женщину, выросшую на «Вишнёвом саде», и сказали: «Мама, смотри, это — искусство»?
Я видела многое. И всё ещё верю, что театр способен лечить, а не ранить. Что зритель не статист, а душа спектакля. Но сегодня, глядя на то, как сцена превращается в площадку для цинизма, я чувствую, что пора говорить. Пора вернуть театру совесть.
Потому что если мы промолчим, то завтра на сцену выйдут уже не актёры, а люди без лица, без стыда, без смысла. И тогда действительно, останется только хлопать. От растерянности.
А вы бы остались смотреть такой спектакль до конца? Или ушли бы, хлопнув дверью? Иногда именно этот хлопок и есть самые честные аплодисменты.