«Альпийская баллада»: пластическо-драматическая сюита для двух героев, режиссер и инсценировщик – Максим Кальсин, сценография – Яна Немирова, художник по костюмам – Екатерина Андриянова, видеоконтент – Михаил Заикин. Году защитника Отечества и 80-летию Победы в Великой Отечественной войне посвящается. Премьера состоялась 7 мая.
Ветераны отказывались говорить о войне. Правду о войне зарыли в братские могилы; было невозможно заново проживать этот ад. «Описать то время смог бы только тот, кто в нем не жил, ибо у того, кто жил, сломались все механизмы для описания», – высказался в романе «Июнь» однофамилец автора «Альпийской баллады».
Спустя годы память бойца была переведена в щадящий режим, и война обросла легендами и мифами. Фронтовик Василь Быков написал «Альпийскую балладу» через 17 лет после Победы, да и то опираясь не на собственные воспоминания, а на краткий рассказ незнакомки во время случайной встречи. Об этом незадолго до опубликования повести он рассказал в очерке «Однажды в самом конце войны».
Фрагмент из этого очерка послужил прологом к спектаклю. Максим Кальсин сделал в инсценировке четкий водораздел между правдой и вымыслом, реальностью и фантазией, действительностью и мечтой. Вначале – лаконичное сообщение про побег: «Несколько дней они проблуждали в горах, голодные и раздетые, перешли заснеженный хребет и однажды в туманное утро напоролись на полицейскую засаду. Ее схватили и снова бросили в лагерь, а что случилось с Иваном, она не знает…». Следом идут слова рассказчика: «Через 17 лет я написал эту повесть. Василь Быков "Альпийская баллада"».
Через 17 лет, друзья. Через 17 лет, когда мифологизация войны вступила в законную силу. Благодаря чему стала возможной невероятная история любви среди альпийских лугов – мгновения опьяняющей нирваны, за которые не жалко отдать всю последующую жизнь.
Рассказчик (Иван Басюра, Андре Вольф) смотрит на происходящее отстраненно, комментируя его с экзистенциальной обреченностью. Одетый в черную униформу мистического соглядатая, он вскоре растворяется в темноте бытия, пропадает в тени тяжелых остроугольных конструкций. Фурки на колесах гремучи, неповоротливы и малоподвижны – руки человеческие сдвигают горы, чтобы открыть путь к свободе. Когда напряжение всех сил, моральных, физических и сверхчеловеческих, достигает крайнего предела, резко меняется ритм действия, и в трагическом саундтреке Гии Канчели из литургии «Оплаканный ветром» сливаются удары гремучего камнепада и натруженного сердца.
Вихри природной стихии контрастируют с умиротворяющими водопадами, травами, цветами, так же как жестокая проза и возвышенная поэзия. Но пейзажи – на экране. На сцене – двое актеров, всего двое, он и она – Сюзанна Никалаян и Александр Петров. Их дуэт – из той редкой серии актерских высот, когда думаешь, что итальянская синьорина Джулия и простой крестьянский парень Иван могли быть только такими. Совпадая с описанием внешности, темперамента и характеров героев повести, она и он проживают каждую минуту, каждую секунду этого изуверского марш-броска на выживание, турпохода высшей категории сложности, роуд-муви из ада в рай и обратно.
Экстремальные условия выявляют в человеке суть его личности. В ситуации, когда слабый спасает свою шкуру, эти двое вытаскивают друг друга из мрака. Иван, четвертый раз бежавший из плена, не догадывается, что «дух непокорства, дерзость и упрямство» в условиях фашистского изуверства и есть героизм, спасающий душу от расчеловечивания. Полюбил в первый раз он только теперь, когда логичнее и безопаснее было ненавидеть и предавать.
Бешеное желание жить давало Джулии силы идти вперед, смеяться, шутить, озорничать, восхищаться своим спутником, а теперь успокоиться, затихнуть, раствориться в нем. Она шепчет нечто бессвязное, лопочет несуразности на смеси итальяно и руссо, микроскопическими, едва заметными, текучими, неуловимыми, интуитивными, выверенными до миллиметра движениями льнет к нему всем сердцем, отражая его всего в своих огромных глазах. Любовь – единственное, что они могут дать друг другу, в этом стремительном совместном полете управляя временем и пространством, меняя земное измерение на Космос, отправляясь по звездному маршруту в невесомость и оставляя в вечности росчерки слез.
Хореограф Ирина Горэ выстроила пластический рисунок спектакля как балет. Акварельная геометрия силуэтов под звездным небом ирреальна, как и сама любовь, – «впервые за много лет явь была счастливее самого радостного сна». А после Иван и Джулия стоят порознь, по краям сцены, и смотрят уже не друг на друга, а в никуда, потому что им осталось быть вместе совсем недолго. Горестные флешбеки инсценировщиком опущены, и сюжет спектакля, рассчитанный всего на полтора часа сценического времени, сконцентрирован, как и чувства героев.
Умиротворенный лепет книжной Джулии выливается в яростный монолог на сцене. «Мы будем много-много счастя… Я очэн хочу счастя. Должен быть человек счастя, правда, Иванно?» – выдыхает, выпевает, вымечтывет Джулия, и с каждым словом всё ближе накатывают слезы, как волна океана, смывающая веру в чудо, потому что чудо уже было. Ее откровение взлетает к небесам, бесстрастным и равнодушным к человеческим страданиям, ведь заклинание и молитва не влияют на исполнение мечты, если обстоятельства сильнее человека, а мракобесие мощнее гуманизма…
Они спасались мечтой перед прыжком в бездну, эти прекрасные девушки, придуманные военными писателями. В повести Бориса Васильева «В списках не значился», очень созвучной «Альпийской балладе», еврейка Мирра, которой оставалось жить всего несколько часов, так же любила, так же мечтала о доме, о семье, о том, как у них «будет маленький».
В первой редакции «Альпийской баллады» Джулия погибает. В окончательном варианте автор чудом оставляет ее в живых. В финале спектакля она выходит такой, какой представляла себя в мечтах, – красивая, с длинными локонами, в модном платье, усыпанном алыми маками. Она пишет письмо родственникам Ивана, которое перевел с итальянского ее 18-летний сын Джованни, – в память об отце он выучил русский в совершенстве.
Джулия свято верила в то, что «ваш фатерлянд само сильно, само справедливо», в «правоту идеи, которой она ни за что не хотела поступиться». Точно так же зритель верит, что у Джулии всё будет хорошо. Верит в то, что ее «подобрали добрые люди – согрели и спасли». Сознание отказывается принимать слова Джулии из пролога про лагерь. Срабатывает щадящий режим восприятия, и двоемирие баллады поворачивается той гранью, что сверкает безграничной радостью бытия.
Правда искусства сильнее правды жизни, даже если одно с другим не сочетается. Оно и не должно, ведь театру подвластно приподниматься над действительностью. Женщины в зале плачут. У одной из них на кофточке рядом с георгиевской ленточкой приколот красный цветок. В театральную моду входят платья, усыпанные маками.
Яна Колесинская
12 мая 2025 г.