— Куда ты собралась, внученька, кому ты с одним чемоданчиком-то нужна? — сетовала бабушка Прасковья, глядя на Настю, — это раньше молодые с нуля начинали, а теперь всем богатых невест подавай. А у тебя что? Ни родителей, царствие им небесное, ни денег, ни образования. Ты даже техникум ещё не закончила. Куда ты едешь? Зачем тебе в большой город? Ты — деревенская, не привыкшая к городской суете. Там люди по улицам ходят, не здороваются. А если тебя в той семье обижать будут?
— Что ты, бабушка, Роберт не позволит, — махнула рукой Настя, — он уже институт закончил, практику в райцентре отработал, завтра едет домой и меня с собой берет. А с переводом в колледж его мама поможет. Роберт обещал. Мне всего год остался. Да все уже решено, мы вчера расписались.
— Как расписались? И ничего не сказала! Вот дуреха! — всплеснула руками Прасковья Ивановна, — что же я матери твоей скажу, когда на ее могилку пойду? Девчонке всего девятнадцать лет, а она без моего ведома замуж выскочила непонятно за кого! Ни свадьбы, ни праздника, как мышки, по-тихому расписались, не по-людски. Что я деревенским скажу? Разве так можно? Соседи мне помогали тебя растить с трёхлетнего возраста, когда твои родители со света белого сгинули. Эх...
Прасковья Ивановна обессиленно села на лавку в горнице и с негодованием уставилась на самовар, словно это он был во всем виноват. Она так всегда делала, когда была в расстроенных чувствах. За распахнутым окном кудахтали куры, а летний ветер доносил лай деревенских собак.
— Ладно, — Прасковья решительно хлопнула по столу, — чего теперь делать, хоть плачь, хоть ругайся — толку нет. Собирать тебя надо. Пойду курицу словлю, в дорогу вам зажарю, пирогов опять же надо испечь, сметанки, творога с собой положить, гостинцев разных. Путь неблизкий. В райцентр с Митькой соседом съезжу, денег тебе с собой со сберкнижки сниму. Теперь они мне ни к чему, пенсии хватит, а вот тебе денежки пригодятся. Чай, не бесприданница ты у меня. Мой дом тебе достанется, когда помру, хозяйство опять же крепкое у нас…
Бабушка заплакала, утираясь фартуком. Ей было жаль отпускать внучку, но она понимала, что сейчас такие времена, и молодёжь стремится в город.
Настя села рядом и тоже заплакала:
— Бабуля, не переживай. Я устроюсь в городе и тебя к себе заберу. Будешь жить с нами. Роберт сказал, что квартиру снимет для нас. Всё будет хорошо. А через год пойду работать.
Бабушка посмотрела на Настю, такую наивную и добрую, и слёзы потекли из глаз еще сильнее. "Если её обманут и обидят, я не переживу", — подумала Прасковья Ивановна. А вслух сказала:
— Ты за меня не беспокойся, я всё же дома остаюсь, здоровье ещё хозяйство вести позволяет. А в случае чего гаврюшкинские люди у нас хорошие, помогут. Иди, собирайся, вон уж, твой Роберт приехал.
За окном послышался звук мотора и хлопок дверцы. В избу вошёл Роберт — высокий симпатичный парень. Сразу было видно — не местный, городской. Даже одет по-другому — дорогая рубашка-поло и кремовые шорты. Ансамбль завершали лёгкая хлопковая кофта, небрежно накинутая на плечи, и новенькие белые кроссовки, умудрившиеся остаться белоснежными, несмотря на деревенские тропинки. Ни дать, ни взять — персонаж с теннисного корта. Увидев нарядного Роберта, бабушка Прасковья замолчала, насупившись. Этого парня она видела всего несколько раз, а уж зятем стал.
— Здравствуйте, Прасковья Ивановна, — чинно сказал Роберт, — Настя уже вам сказала новость? Вы не беспокойтесь, я позабочусь о ней. И семья у меня приличная.
— Это ваше дело, молодое, — ответила Прасковья Ивановна, — да только Настеньку мне не обижай и в обиду не давай. Одна она у меня на всём свете осталась. Родители твои в курсе, чего вы наделали-то? . . .
. . . дочитать >>