Иркутск, 1983 год. Осень в тот год стояла промозглая и ранняя. Желтые фонари на улицах отражались в лужах, похожих на осколки темного стекла. Моя жизнь в те дни напоминала такой же осколок — острый, холодный и готовый рассыпаться.
Все началось с мелочей. Муж стал задерживаться после работы, часто «на совещаниях», которых раньше не было. От него пахло чужими духами, приторными и сладкими, и перегаром, который он небрежно пытался зажевать. Я верила ему, ведь замуж вышла почти девочкой, чистой и наивной. Он был моей первой и, как я думала, единственной любовью. Мы растили двоих детей-погодков — сына и дочку, строили свою маленькую крепость. А теперь стены этой крепости рушились, и в щели задувал ледяной ветер.
Он пил по-черному. Деньги, которые я откладывала на зимние пальто детям, пропивались в гаражах с друзьями, о существовании которых я не подозревала. Дети затихали, заслышав его тяжелые шаги в подъезде. Я видела испуг в их глазах и ненавидела себя за эту беспомощность.
Последней каплей стал вечер, когда он, вернувшись в три ночи, не смог даже вставить ключ в замочную скважину. Я открыла ему. Он стоял на пороге, шатаясь, с пустым, чужим взглядом.
—Где был? — спросила я, и голос мой прозвучал как хлопок двери на ветру.
Он что-то пробормотал про аварию на заводе,но я уже ничего не слушала. Я смотрела на него и понимала: этот человек мне чужой.
На следующее утро у меня открылось страшное кровотечение. Позже врачи скажут, что это была реакция организма на запредельный стресс. Меня еле спасли.
В больничной палате, с белыми стенами и запахом хлорки, ко мне пришло странное спокойствие. Лежа под капельницей, я смотрела в потолок и собирала свою волю по кусочкам, как осколки той разбитой жизни. Дети ходили в садик, я получала хорошую зарплату инженера, мне было всего 27 лет. Я смогу. Решение созрело твердое и ясное, как стекло: хватит.
Родственники мужа — его мать и сестра — приходили каждый день. Они приносили фрукты, печенье, говорили тихие, утешительные слова. Я видела в их глазах вину и растерянность.
И вот однажды, когда они сидели у моей кровати, я сказала это. Голос мой был тихим, но без колебаний.
—Я вас очень уважаю и люблю. Вы стали мне родными. Но с вашим сыном жить больше не буду.
Они переглянулись. В палате повисла тягостная пауза. Они ничего не ответили, лишь мать мужа тихо вздохнула и поправила одеяло. Через полчаса они ушли, оставив на тумбочке пакет с яблоками.
А вечером, неожиданно, приехала тетя мужа, Анна Степановна. Она была бездетной вдовой и души не чаяла в моем муже и наших детях, словно они были ее внуками. Она ворвалась в палату, как всегда, шумно и озабоченно.
—Родная моя! Что с тобой случилось-то! — обняла она меня, пахнуя зимней улицей и духами «Красная Москва».
Она разложила на прикроватном столике гостинцы:пачку вафель «Белочка», которую обожали дети, банку абрикосового варенья и литровую банку мутного брусничного морса.
—Это все ешьте вместе, как выздоровеешь, — сказала она, усаживаясь на стул. — А морс сама пей. Витамины. Быстрее на поправку пойдешь.
Она смотрела на меня с такой искренней, казалось, заботой, что у меня сжалось сердце от жалости и к ней, и ко всей этой запутанной ситуации. Я поблагодарила ее. Она посидела еще минут пятнадцать, расспрашивала о врачах, о лечении, потом, посмотрев на часы, засобиралась.
—Поправляйся, дорогая. Он одумается, увидишь. Мужики они все такие, поглупеть любят.
Когда она ушла, я отвинтила крышку банки. Морс был холодным, кисло-сладким. Я выпила стакан, почти не останавливаясь, почувствовав, как приятная прохлада разливается по уставшему телу.
И тогда на меня навалилось это.
Сначала просто тяжесть за грудиной. Потом — холодная волна тоски, такая внезапная и невыносимая, что я согнулась, обхватив себя руками. Перед глазами поплыли пятна. Я закрыла веки, и он возник передо мной — не пьяный и чужой, а каким я помнила его в первые годы: смеющийся, с озорным блеском в глазах. Я почувствовала острый, физический порыв вскочить, побежать к нему, обнять, простить все. Свет от лампы на потолке вдруг стал резким и не милым. В палате стало душно и тесно.
Ночью я не спала. Ворочалась, пила воду, но ком в горле не проходиал. Под утро, доведенная до отчаяния, я попросила у медсестры димедрол. Выпила две таблетки, потом еще одну. Дремота сбила остроту, но даже сквозь нее я продолжала думать о нем. О его руках. О его голосе. Это было похоже на болезнь, на высокую температуру, когда реальность расплывается, а мозг выдает только одну навязчивую идею.
На следующий день я проснулась с одной мыслью: боюсь. Боюсь утра, боюсь дня, боюсь той тоски, что ждет меня, как только я открою глаза. И самое страшное — я уже почти не помнила того твердого решения, что приняла всего пару дней назад. Оно растворилось, словно его и не было. Осталась только всепоглощающая, серая печаль и странная, необъяснимая тяга к человеку, которого я, как мне казалось, уже перестала любить.
Меня выписали через неделю. Та тоска, что накатила в больнице, не отпускала ни на секунду. Она была моим новым, невидимым спутником, шагавшим за мной по пятам. Я собирала вещи, слушая наставления врача, и думала только об одном: увижу ли я его дома?
Дорога из больницы казалась бесконечной. Автобус трясся по ухабистым улицам, за окном мелькали знакомые дворы, но я не видела их. Внутри все сжималось в тугой, болезненный комок ожидания.
Я открыла дверь своим ключом. В прихожей пахло щами и старым ковром. И им. Его кожей, его табаком. Сердце упало куда-то в пятки, замерло, а потом забилось с такой бешеной силой, что в висках застучало.
Он вышел из кухни, вытирая руки о полотенце. Стоял и смотрел на меня. Вид у него был уставший, помятый, но трезвый.
—Выписалась? — глухо спросил он.
И в тот миг, как только он заговорил, наваждение рассеялось. Словно пелена спала с глаз. Передо мной стоял не призрак из больничных грез, а реальный человек, от которого пахло вчерашним перегаром, чья рубашка была заношена, а в глазах читалась привычная раздражительность. И я поняла. Поняла так ясно, как никогда прежде. Я не тоскую по нему. Я его ненавижу. Тягучая, больная тоска была обманом, а вот это холодное, ясное чувство — правдой.
Даже дыхание перехватило от этой внезапной ясности. Я прошла в комнату, бросила сумку на стул.
—Что ты тут делаешь? — голос прозвучал чужим, колючим.
—Встретить тебя. Суп сварил.
—Мне не нужен твой суп. И ты здесь не нужен.
Он отбросил полотенце на спинку стула. Лицо его потемнело.
—Я что, не имею права в своем доме быть? Детей проведать.
—Детей? — я фыркнула, и в этом звуке была вся накопившаяся горечь. — Ты их уже месяц не видел. Они забыли, как ты выглядишь. Ты им не нужен. Как и мне.
Мы стояли посреди комнаты, как два врага. Воздух накалился, стал густым и едким. Он что-то кричал про свою тяжелую работу, про то, что я его не понимаю. Я кричала в ответ про его любовницу, про пропавшие деньги, про детский испуг. Слова летели, острые и ранящие, как осколки. Мы разругались вдрызг, до хрипоты, до озверения.
В конце концов, он, с силой хлопнув дверью, ушел. В квартире воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только гулом в ушах.
И тогда это вернулось.
Едва за ним закрылась дверь, та самая невыносимая тоска накатила с новой силой. Свет снова померк. Комната стала чужой и пугающей. Я металась по квартире, не находя себе места. Хотелось бежать за ним, кричать «вернись!», отменить все только что сказанные слова. Это было похоже на ломку — физическую, неконтролируемую.
Так начался мой личный ад. Он длился неделями, месяцами. Он приходил — иногда трезвый, с виноватым видом, иногда пьяный и агрессивный. Я видела его — и ненавидела всей душой. Каждая клеточка моего тела отвергала его присутствие. Мы могли молчать целыми вечерами, и это молчание было громче любого крика.
Но стоило ему уйти, как меня начинало ломать. Тоска засасывала, как трясина. Я снова пила димедрол, чтобы просто отключиться, перестать чувствовать эту раздирающую душу пустоту. Я была марионеткой, которой дергали за невидимые нити: сейчас ты должна его ненавидеть, а сейчас — сходить с ума от желания его вернуть.
В конце концов, мы помирились. Не было красивого примирения, слез и обещаний. Просто он перестал уходить, а я перестала его выгонять. Он существовал в квартире как предмет мебели, как тень. Мы жили под одной крышей, спали в одной кровати, но жизни между нами не было. Ни радости, ни тепла, ни простого человеческого общения. Только тяжелое, давящее бремя общего прошлого.
Я стала часто болеть. Простуды следовали одна за другой, давление скакало, появились мигрени. Организм, не выдержав этой постоянной, изматывающей внутренней войны, начал сдавать.
А однажды, возвращаясь с работы в сумерках, я не заметила выезжающую из двора машину. Удар был несильным, но я упала, ударившись головой о асфальт. Помню острую боль, крики, а потом — наркоз и операцию. Врачи говорили о сотрясении и трещине в ребре. Смотрели на меня с жалостью и немым вопросом: «Как тебя угораздило?»
Я и сама не знала ответа. Казалось, я не живу, а несу на себе какой-то неподъемный груз, как те самые Атланты, что держат на плечах небесный свод. Только небо мое было свинцовым, серым и безысходным.
Дети росли, как трава у дороги — неприхотливо и незаметно. Они давно научились читать напряжение в воздухе, улавливать фальшь в наших с мужем редких диалогах. Сын, Сашка, всегда тихий и серьезный, стал еще более замкнутым. Дочка, Машенька, прятала свою тревогу за показной бойкостью.
А я продолжала нести свой груз. Каждое утро я просыпалась с одной мыслью — пережить этот день. Работа, дом, ужин, редкие разговоры с мужем, больше похожие на обмен информацией. Жизнь стала серым, бесконечным полотном, на котором не было ни ярких красок, ни хотя бы легкого узора.
И вот однажды, когда Сашка учился уже в девятом классе, я заметила, что с ним творится что-то неладное. Он всегда был худощавым, но теперь худоба стала болезненной. Он буквально таял на глазах. Щеки впали, под глазами легли темные тени, а ключицы выступили так, что становилось страшно.
— Саш, ты себя плохо чувствуешь? — спросила я за завтраком.
—Нормально, — буркнул он, отодвигая тарелку с кашей. — Не хочу.
Аппетит пропал совсем. Он приходил из школы и валился на диван, словно у него не было сил даже раздеться. Сначала я списывала это на переходный возраст, на нагрузки. Но материнское сердце сжималось от дурного предчувствия.
Мы пошли по врачам. Участковый терапевт, гастроэнтеролог, эндокринолог. Анализы, которые я сдавала с надеждой, были почти идеальными. «Пограничная анемия», «астенический синдром», «вегетососудистая дистония» — врачи разводили руками, прописывая витамины и успокоительные. Ничего не помогало. Я видела, как мой мальчик угасает, и была бессильна. Это чувство съедало меня изнутри, прибавляясь к той тяжести, что я таскала на плечах годы.
Однажды, стоя в очереди в поликлинике, я услышала разговор двух женщин. Одна, с измученным лицом, рассказывала другой о своей дочери, которую «никакие врачи вылечить не могли».
—А потом знакомая посоветовала одну женщину, — шептала она, оглядываясь. — Не врач, но… она видит. После нее как подменили. В Иркутске она, на Предместье.
Во мне что-то екнуло. Отчаяние — плохой советчик, но в тот момент у меня не было других. Я запомнила смутный адрес и, придя домой, решилась. Рационализм, образование, советская закалка — все это отступило перед одним лишь страхом потерять сына.
Мы нашли тот дом в Старом Предместье — невзрачный, деревянный, с облупившейся краской. Мне казалось, все прохожие смотрят на нас с осуждением. Сердце колотилось где-то в горле.
Нам открыла женщина лет пятидесяти. Никаких цыганских юбок, бубнов и побрякушек. Обычная домашняя кофта, стоптанные тапочки. Лицо — умное, уставшее, с пронзительными серыми глазами, которые смотрели не на меня, а словно сквозь меня.
—Проходите, — сказала она тихо.
Мы вошли в небольшую комнату. Пахло травами и воском. Она разнам сесть за стол. Сашка сгорбился, глядя в пол. Я нервно теребила сумку.
Женщина, которую звали Валентиной Ивановной, молча посмотрела на Сашку, потом перевела взгляд на меня. Долгий, тяжелый взгляд. Казалось, она читает мою жизнь, как открытую книгу.
— Сына привела, — наконец сказала она. Ее голос был ровным, но в нем не было и тени сомнения. — Да тебе самой лечиться давно надо.
Я от неожиданности даже подпрыгнула.
—Мне? Но у него…
—У тебя двойная порча, — продолжила она, не повышая тона. — Сильная. Кому же ты так насолила, что тебе на смерть сделали? Только Бог тебя, ради детей твоих, спас.
От этих слов по коже побежали мурашки. Врачи, диагнозы, таблетки — все это рухнуло в одно мгновение, уступив место чему-то древнему и пугающему.
— Сын твой болеет, потому что ты с ним одной нитью связана. Кровной, материнской. У тебя уже энергии справиться с этой грязью не хватает, вот она на него и перешла. Он слабеет, принимает твой удар на себя.
И тогда она начала говорить. Она говорила про мужа, про его измену, про больницу, где я лежала. Она описала тетю, Анну Степановну, сказав: «Приходила к тебе, с гостинцами, напоила тебя… тогда все и началось». Она говорила про мою тоску, про ненависть, про аварию — всю мою жизнь, будто рядом жила.
Я сидела, не в силах пошевелиться, с глазами, полными слез. Это был не обман. Это было знание. И впервые за много лет в глубине души, под толщей отчаяния и усталости, шевельнулась крошечная, робкая надежда.
Мы начали ходить к Валентине Ивановне. Лечились мы с сыном вместе, но основное внимание она уделяла мне. Сашка молча сидел в углу, и с каждым разом цвет его лица понемногу улучшался, будто кто-то подкручивал невидимый регулятор жизни.
Помню наш первый сеанс. Валентина Ивановна зажгла свечу и попросила меня расслабиться. Расслабиться? Это слово давно исчезло из моего лексикона. Все мое тело было одним сплошным зажимом. Но я закрыла глаза, стараясь не думать ни о чем.
После сеанса я не почувствовала ничего особенного. Лишь легкую усталость, как после долгой прогулки. Мы вышли на улицу, и я вдруг остановилась как вкопанная. Я смотрела вверх и не могла поверить своим глазам. Небо было голубым. Не серо-свинцовым, не белесым, а именно ярким, синим, по-осеннему прозрачным. И на этом небе было солнце, настоящее, светлое, и пушистые облака. Я стояла и плакала, тихо, без рыданий, а прохожие обходили меня стороной. Я не видела этого простого мира годами. Он был скрыт от меня той непроглядной пеленой, что опутала мою душу.
Но настоящее испытание ждало впереди. На одном из приемов, кажется, пятом или шестом, Валентина Ивановна работала дольше обычного. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечи. И вдруг меня начало крутить.
Сначала это было похоже на внутреннюю дрожь, как перед сильным ознобом. Потом судороги стали сильнее. Мое тело начало выгибаться на стуле, кости хрустели, будто их пытались вывернуть из суставов. Боль была страшной, пронизывающей, особенно в позвоночнике — точно по нему били раскаленным прутом. Я не могла этому противостоять, мое тело больше мне не подчинялось.
И тогда из моей груди вырвался крик. Это был не мой голос. Это был вопль дикого зверя, полный такой немой, накопленной за годы боли, обиды, предательства и тоски, что даже мне стало страшно его слышать. Я кричала и плакала одновременно, слезы текли ручьями, но остановиться не могла.
Вдруг в поясницу, в самый эпицентр этой адской боли, будто молотком, пришелся короткий, оглушительный удар. Я аж подпрыгнула на стуле.
И все. Все закончилось.
Боль исчезла. Судороги отпустили. Тело обмякло, и его заполнила невероятная, непередаваемая легкость. Я дышала полной грудью, и воздух был свежим и сладким. Я чувствовала себя так, будто с меня сняли тяжеленный, сто пудовый, проржавевший панцирь, в котором я проходила долгие годы. Я была легче пуха.
Я сидела, всхлипывая, вытирая мокрое лицо, и пыталась прийти в себя. Валентина Ивановна молча смотрела на меня, и в ее глазах я увидела не усталость, а удовлетворение.
— Одна из тех, что на тебя сделали порчу, скоро придет к тебе, — сказала она спокойно, без тени злорадства. — Она тебя к мужу давно приворожила, будет болеть и на болезнь жаловаться. Так и узнаешь, кто это.
Она помолчала, собирая восковые подтеки со свечи.
— Ну, а у любовницы дочь будет сильно болеть. Весь удар, что на тебя был направлен, на ее ребенка пошел. Зло, как бумеранг, возвращается. Но попадает всегда в самое незащищенное.
От этих слов мне стало не по себе. Я представила маленькую девочку, которую никогда не видела. Дитя, ни в чем не повинное. И пусть ее мать разрушила мою семью, но сердце сжалось от жалости. Взрослые блудят, а расплачиваются дети.
Валентина Ивановна проводила нас до двери. На прощание она тихо сказала мне.
— Теперь ты свободна. Живи. И помни — ты сильнее, чем думаешь.
Мы шли с Сашкой домой, и он, обычно такой молчаливый, взял меня за руку. Его ладонь была теплой и крепкой. Я смотрела на него и видела, как в его глазах проступает интерес к жизни, который угас было совсем недавно. И я понимала, что самое страшное, возможно, позади. Но впереди нас ждало еще одно испытание — встреча с тем, кто все это начал.
Прошло несколько недель. Жизнь потихоньку возвращалась в свое русло, но это было уже другое русло — светлое и спокойное. Сашка на глазах преображался. У него появился аппетит, щеки порозовели, а в глазах снова зажегся тот самый огонек, который гас все эти годы. Он снова стал брать в руки гитару, и по вечерам в нашей квартире звучали тихие аккорды. Я слушала их и понимала, что слушаю саму жизнь, которая наконец-то возвращается ко мне.
С мужем мы почти не разговаривали. Теперь его присутствие больше не вызывало во мне ни тоски, ни ненависти — лишь легкую усталость, как от давно надоевшего, но привычного предмета обстановки. Я была свободна от тех чудовищных качелей, что раскачивали мою душу долгие годы.
И вот однажды вечером раздался звонок в дверь. Я открыла и остолбенела. На пороге стояла Анна Степановна. Но это была не та энергичная, полная сил женщина, что приносила мне в больницу морс. Передо мной стояла сгорбленная старуха с землистым лицом. Она опиралась на палочку, и ее пальцы судорожно сжимали набалдашник.
— Здравствуй, родная, — ее голос был хриплым и слабым. — Можно к тебе?
Я молча пропустила ее внутрь. Она медленно прошла в комнату, с трудом опустилась на стул и тяжело вздохнула.
— Что-то я разболелась, — начала она, избегая моего взгляда. — Спину ломит, ноги не слушаются. Врачи руками разводят, говорят, возрастное. А мне-то всего шестьдесят пять. Не возраст еще.
Она жаловалась на боли, на слабость, на несправедливость жизни. Я сидела напротив и слушала. И в какой-то момент наши взгляды встретились. В ее глазах я увидела не просто страдание. Я увидела страх. И вину. Глубокую, выстраданную вину. Она смотрела на меня и, казалось, ждала чего-то — слова прощения или, наоборот, проклятия.
И я все поняла. Слова Валентины Ивановны прозвучали у меня в голове с абсолютной ясностью: «Будет болеть и на болезнь жаловаться. Так и узнаешь».
В тот миг не было ни гнева, ни торжества. Была какая-то ледяная, отстраненная ясность. Вот она, разгадка моих мучений. Вот причина болезни моего сына. Сидит передо мной, старая, больная, жалкая.
— Да, — тихо сказала я. — Возраст, наверное.
Больше я не сказала ничего. Мы посидели еще несколько минут в тягостном молчании, потом она, кряхтя, поднялась и, бормоча что-то несвязное, поплелась к выходу. Я закрыла за ней дверь и поняла, что это последний раз, когда я ее вижу.
Вскоре после этого я узнала от общей знакомой, что у любовницы моего мужа, той самой, с которой все началось, тяжело заболела дочь. У девочки обнаружили врожденный порок сердца. Сложный, требующий дорогой операции.
Услышав это, я закрылась в ванной и плакала. Плакала о той маленькой девочке, которую никогда не видела. Плакала о несправедливости этого мира, где взрослые, творя свои темные дела, ломают жизни детей. Мне было бесконечно жаль это невинное существо. Зло, как бумеранг, действительно вернулось. Но оно выбрало самую беззащитную цель.
Позже, на одном из последних сеансов, Валентина Ивановна помогла мне окончательно распутать весь клубок. Анна Степановна, одержимая желанием удержать племянника рядом, боясь, что развод лишит ее возможности видеться с детьми, пошла к одной знахарке. Та и сделала ту самую «привязку» — двойную порчу, которая должна была приворожить меня к мужу и одновременно медленно уничтожить. А подаренный морс был «передаточным звеном», проводником этого колдовства.
Я давно простила их всех — и разлучницу, и мужа, и его тетю. Простила не потому, что они заслужили, а потому что таскать в себе эту ненависть — все равно что продолжать пить тот самый отравленный морс. Но забыть всего я, конечно, не могу. Шрамы на душе остались, и они ноют при смене погоды, напоминая о прошлом.
С мужем мы прожили уже двадцать три года. Мы так и не стали близки по-настоящему, но научились существовать рядом, как старые, потрепанные жизнью соседи по квартире. Мы дождались сына из армии, выдали дочь замуж. Теперь у меня есть внучка, Сонечка. Когда я держу ее на руках, это теплое, доверчивое комочко, вся моя прошлая жизнь кажется тяжелым и страшным сном.
После всей этой истории, в тридцать семь лет, я наконец-то окрестилась. Окрестила и детей, и внучку. Я пришла в церковь не из страха, а за защитой. За тем светом, который больше никакое колдовство не сможет погасить. Я стояла в храме, чувствуя на ложе прохладу святой воды, и понимала — моя настоящая жизнь только начинается. И она будет чистой. И светлой. И моей.