Уснуть сразу не смогла. Лежала в темноте, и прошедший день проносился перед закрытыми глазами , как захватывающий фильм. Он был точным отражением погоды: начался унылой, выцветшей серостью, но потом... потом появился ветерок перемен — сначала несмелый, робкий, будто пробующий почву, а затем все более уверенный, разгоняющий свинцовую пелену привычного. Потом — тот самый смывающий все ливень, очищающий и обновляющий, за которым последовала яркая, многообещающая радуга. И как финальный кадр, словно живые, стоящие рядом — мокрый, умный Боря и его хозяин с добрыми глазами... Нет, это был не финал. Это были символы. Символы начала чего-то нового, теплого, светлого и оттого немного пугающего своей неизвестностью. Я так и уснула, прижав к груди подушку, с легкой, почти девичьей улыбкой на губах.
Проснулась, как всегда, ровно в шесть. Но на этом «как всегда» закончилось. В окно, которое я вчера забыла закрыть плотными гардинами, врывался щедрый, золотистый поток утреннего солнца. Он заливал комнату, пылинки танцевали в его лучах, словно конфетти. Я сладко потянулась, заслушиваясь приятным хрустом в позвоночнике, и впервые за много лет не соскочила с кровати, как по команде, а перевернулась на бок, уткнулась лицом в прохладную подушку и, улыбаясь, просто прикрыла глаза, наслаждаясь моментом.
- Бунтовать, так бунтовать! — прошептала я сама себе, и слова эти звучали как клятва. — Низы не хотят жить как прежде! Лилианна! Вспомни своих знаменитых предков! Им в подполье было в тысячу раз труднее! Не посрами честь семьи!
Голос матери прорезал утреннюю идиллию, как удар ножа по стеклу.
—Это что еще за... манера? Ты долго будешь валяться? — Она стояла в дверях, как грозовая туча на ясном небе, вся — сплошное напряжение и неодобрение.
Я не повернула головы. Не открыла глаз. Просто вдохнула поглубже, собирая в кулак всю свою зарождающуюся смелость.
—Эмма Станиславовна! А где ваши манеры? — мой голос прозвучал чуть хрипло от сна, но в нем явно читались стальные нотки. — Вас разве не учили стучать, прежде чем войти в чужую комнату?
Я боялась встретиться с ней взглядом. Боялась, что годами вбитое послушание возьмет верх, и я сдамся без боя. Вся моя жизнь прошла под прицелом этого взгляда, в тщетной надежде заработать крупицу тепла своими успехами. Я была зомби, марионеткой. Теперь я это поняла. И тратить остаток жизни на завоевание любви, которой нет и не было, я больше не намерена. Но тело, выдрессированное за пятьдесят лет, все равно вздрагивало. Внутри все сжималось в ледяной комок. За один день ни исправить, ни освободиться от полувекового «рабства». Цепи не порвать одним рывком , их придется пилить по звеньям.
— Что? Решила характер показать? — в ее голосе прозвучала язвительная усмешка. Такая довольная, такая уверенная в своей победе. — Так его у тебя не было и нет! Быстро встала, привела себя в порядок и завтракать! Довольно нам вчерашнего стыда! Сегодня... в девять мы едем на дачу! Берковичи и Морозовы приедут. Ты извинишься! Скажешь, что вчера пришлось обратиться к врачу, гастрит обострился. Мы так им и сказали. И... собери вещи. Мы там до понедельника останемся! Папа уже мясо вчера купил, овощи. Запечем на гриле. — Она выпалила все это скороговоркой, как начальник на плацу, развернулась и вышла, оставив дверь открытой.
Я встала. Но не для того, чтобы исполнять приказ. А чтобы твердо, с глухим щелчком, закрыть дверь на защелку. Звук этот прозвучал для меня громоподобно. Затем я снова легла в постель, взяла смартфон. Палец скользнул по экрану, открывая приложение доставки. То, что я собиралась сделать, было не просто выстрелом из детской рогатки. Это была настоящая автоматная очередь по устоям и правилам моих родителей.
Я заказала. Докторской колбасы, с тем самым детским, забытым ароматом. Ржаного бородинского хлеба, с тмином, от которого когда-то щипало в носу. Натурального греческого йогурта, густого и терпкого. Настоящего молотого кофе, от которого сердце будет бешено колотиться, а не лениво перекачивать кровь. И круассанов с шоколадом — сладких, неправильных, декадентских.
Лежала, жду заказ, листала ленту новостей. Соцсетей у меня не было , мне всегда было неинтересно выставлять напоказ свою серую, правильную жизнь. Но сейчас я чувствовала себя главной новостью дня.
Резкий, пронзительный звонок домофона расколол утреннюю тишину квартиры. Я, как ошпаренная, сорвалась с кровати, накинула халат, поправила сбившиеся волосы и почти бегом ринулась в коридор. Пока принимала у курьера заветный пакет, копошась с деньгами, я чувствовала, как за моей спиной возникает тень. Мама. Я повернулась, и наши взгляды столкнулись в воздухе, словно клинки. В ее глазах читалось столько насмешки, презрительного триумфа! Она была уверена, что мой «бунт» — всего лишь очередное доказательство моей неполноценности, детская истерика, которую она легко подавит.
Я молча, с легкой, почти невесомой улыбкой, прошла на кухню, оставила свои «трофеи» на столе и удалилась в ванную. Душ стал моим ритуалом очищения. Струи горячей воды смывали с кожи не только сон, но и остатки вчерашнего страха, липкого и противного.
- Точно, во мне проснулись гены предков ! — снова подумала я, и от этой мысли по телу разливалась гордая уверенность.
Переоделась в мягкий, удобный спортивный костюм , еще один вызов строгой «приличной» форме , и вернулась на кухню, чтобы устроить свой пир. Поставила варить тот самый, «ненормальный», бодрящий кофе. Его горьковатый, насыщенный аромат быстро заполнил кухню, вытесняя привычные запахи травяных чаев и овсянки. Я с наслаждением выложила круассаны на тарелку, отвергнув мамины фарфоровые чашечки, в которые даже малая толика аристократизма нашей семьи не помещалась, и достала большой, солидный, почти брутальный бокал.
С каким-то дикарским, первобытным удовольствием я нарезала бородинский хлеб и колбасу толстыми, солидными ломтями! Достала из холодильника хрустящие листья салата, сочный помидор, свежий огурец и соорудила себе бутерброд невероятных размеров, настоящую башню вкуса и протеста.
А потом... потом мне страшно захотелось музыки. Не фоновой, не классической, а такой, чтобы душа рвалась из груди, чтобы тело само пускалось в пляс. Я включила на смартфоне радио, и по кухне громко, нагло, победно разлился знакомый мотив:
Цвет настроения синий
Внутри Martini, а в руках Tequini...
Наш король в перьях и стразах! А я, с бутербродом в одной руке, подпевала и пританцовывала, пока наливала в бокал кофе. У меня сегодня настроение было цвета всей радуги. И никакого мартини!
— Да! Этого и следовало ожидать! — Голос матери не испортил момента, он лишь добавил в него остроты. Я с вызовом поставила на стол бокал с дымящимся кофе и тарелку с моим творением, и с наслаждением уселась. — Какая... пошлость! Выключи немедленно!
— А мне нравится! — заявила я и, глядя ей прямо в глаза, откусила от бутерброда огромный, сочный кусок. О, боже! Какое это было наслаждение! Вкус детства, вкус свободы, вкус запретного плода.
— Докатилась! Хотя... тебя всегда тянуло к пошлости, к этой... мерзости! — она смотрела на меня и на мою еду с таким нескрываемым физиологическим отвращением. — Через неделю станешь толстой коровой, и точно скрутит гастрит.
— И что? — я с наслаждением прожевывала. — Зато неделю буду есть вкусности, а не твою противную кашу. Я уже тройной план по ней перевыполнила. Мой желудок защищен тройным слоем полезной слизи. — И я снова принялась за свое яство, а затем с чувством полного торжества приступила к кофе с круассаном. Шоколад тек по пальцам, я их облизывала и это было восхитительно.
— Решила устроить день бунта? Ну! Ну! — ее усмешка стала жестче. — Так понимаю, что на дачу ты не едешь? — Я, с полным ртом, просто кивнула. — Значит, до понедельника ты тут... мозги приводишь в порядок, а в понедельник, если...
— Что «если»? — я снова, во второй раз за утро, перебила ее. И это уже входило в привычку. — Накажешь? В угол поставишь? Заставишь три часа гаммы играть? Что, мам? Ты не забыла, сколько мне лет? Все! Я вчера тебе сказала — конец твоей власти! Монархия рухнула, она под обломками возведенных тобой же стен. Все!
— Ты забыла, кому обязана всем? — она присела напротив, упираясь руками в столешницу, ее пальцы были белыми от напряжения.
— Спасибо вам за все! Премного благодарна! — сказала я, и в голосе моем не было злобы, лишь усталая констатация факта. — Вот только я не просила вас ни о чем. Даже рожать! Или... — я сделала паузу, собираясь с духом для главного удара. — Признайся, мам, ты меня родила или вы меня удочерили? А? — Этот вопрос тайно мучил меня с самого детства. И вот сейчас, в разгар бунта, я наконец-то решилась его задать.
— Чтооо? Да как ты смеешь... Генрих! Иди послушай, что твоя дочь говорит! — Папа тут же появился в дверях кухни, с газетой в руках и недоумением на лице. — Она... она спрашивает, не удочерили ли мы ее! Представляешь?
— Нет! Мы тебя сами родили, — папа удивленно посмотрел на меня, потом на жену. — То есть... мама родила. А что?
— Что? Она совсем... ее лечить надо! Посмотри, что она ест! А вчера... Стыдно было в глаза людям смотреть! Генрих! Пора принимать меры, пока не поздно!
— Мам, какие меры? — мой голос дрогнул, но я взяла себя в руки. — Вы уже... вы никогда меня не любили. Моя жизнь — тюрьма строгого режима! Заключенным, наверное, даже легче. Что еще ты можешь сделать? Я пятьдесят лет прожила чужой жизнью! Даже мужа вы мне купили, дочь отняли! Что еще? Что ты можешь придумать хуже? А? — Меня начало потряхивать от нахлынувших эмоций, адреналин звенел в ушах, но я изо всех сил старалась казаться спокойной, даже сохраняла на лице подобие улыбки. — Я вполне себе самодостаточна!
— Что? Самодостаточна? — мама фыркнула. — Посмотрю, как ты сможешь прожить на свою зарплату библиотекаря, когда придется снимать жилье. — Они не знали о моих ночных бдениях за переводами и написанием студенческих работ. Это был мой тайный фонд свободы.
— А зачем мне снимать жилье? У меня оно есть! — я с наслаждением допила последний глоток своего восхитительного, крепкого кофе.
— Есть? Где? — в ее голосе вновь зазвучала та самая победоносная усмешка.
— Здесь. Документы показать? Мама! Что с памятью? Возраст? Напомнить? Кому принадлежала эта квартира? Правильно! Ее дали деду и бабушке. Потом ты вышла замуж за папу. И... вспоминаешь? В приватизации участвовали все мы. А потом... потом свои доли дед и бабушка отдали мне. А ваша здесь... кабинет и спальня. Так?
— Да ты... ты... мы свою квартиру продали, чтобы Виолетте купить. Помнишь?
— Помню! — парировала я. — Только тех денег хватило на треть ее квартиры. Остальные добавила я, продав квартиру твоих родителей, завещанную мне, и вложив все оставленные мне деньги дедами. Так что... я дома. И... разрешаю вам пользоваться кухней, ванной и туалетом. Еще вопросы?
Родители смотрели на меня, словно я инопланетянин, только что вышедший из летающей тарелки. Мама беззвучно открывала и закрывала рот, словно рыба, выброшенная на берег. Папа снял очки и нервно вертел их в руках, его взгляд метался от меня к жене и обратно, полный растерянности.
Я спокойно встала, вымыла свою посуду под струей горячей воды и, не говоря больше ни слова, прямая и с высоко поднятой головой, вышла из кухни. В своей комнате я закрыла дверь, повернула ключ и, отойдя на шаг, опустилась в кресло, как подкошенная. От напряжения все тело ныло и гудело, ноги и руки мелко дрожали, сердце колотилось где-то в горле. Я выиграла еще один бой. Но до победы в войне было еще очень, очень далеко. И это я понимала прекрасно. Но впервые за долгие годы я чувствовала вкус этой борьбы на своих губах. И вкус этот был сладким, как шоколад в круассане, и горьким, как крепкий кофе. Настоящим.
____________
Спасибо всем за дочитывания, комментарии, лайки и просмотр рекламы, донаты.