«Триумфальная арка» в жанре «Комикс-драма. Возрождение» по роману Эриха Марии Ремарка. Автор инсценировки и режиссер Ирина Камынина. Премьера 16 апреля 2025 года.
Считается, что «Триумфальную арку» поставить на сцене невозможно. И это не смотря на то, что Ремарк притягателен для театра и кино. Его наиболее простая и сентиментальная вещь «Три товарища» в постановке Галины Волчек вот уж четверть века собирает аншлаги в театре «Современник». Ставят и «Черный обелиск», и даже «На Западном фронте без перемен», и, что беспроигрышно в плане конъюнктуры, «Скажи мне, что ты меня любишь» – письма Рамарка к Марлен Дитрих.
Сюжет программного романа Ремарка тоже кинематографичен и сценичен, но он ничто без кристальной афористичности текста, без атмосферы неминуемого краха, холодного знания о смерти, танца на краю пропасти. Сегодняшний зритель ужасается толпам безымянных эмигрантов, наводнивших современную Европу и уничтожающих Париж вместе с его культурой и ментальностью, не совсем понимая, с какой стати в 1939 году полиция высылает из страны лучшего хирурга Парижа только потому, что он эмигрировал из нацистской Германии. Как перевести на театральный язык внутренний монолог протагониста в безупречном переводе Кремнева и Швайбера, неотделимый от авторской речи и разлитый по всей книге? Как создать образ настоящего героя, который потому и герой, что не вписывается в окружающий мир, имеющий обыкновение сходить с ума не только в конкретную эпоху, но вообще всегда? И который в одиночку сотворяет этот мир заново.
Максим Гуралевич материализовался из воздуха романа, присвоив внутреннее состояние Равика как холодное спокойствие, непоколебимую невозмутимость даже в опасности, чувство собственного достоинства, сострадание к ближнему, после застенков гестапо доступное только сильным. Он не пользуется внешними средствами выразительности, только резким движение срывает с себя перчатки врача, не сумевшего спасти безнадежную пациентку. Или яростно сжимает в кулаке зажигалку, когда к нему за столик подсаживается палач Хааке. В спектакле опущены подробности, поясняющие, что даже после чудовищных пыток Равик не выдал друзей-евреев, но мудрость и боль в его глазах создают бэкграунд прошлой жизни, который если не формулируется, то ощущается зрителем.
Париж Равика завывает сиренами и опрокидывается в ночной кошмар. Но Париж разный. Париж украшает ломкая Кэт, вместе со здоровьем утрачивающая жеманность столичной штучки и обретающая очарование угасания. Париж тонизирует мещанский оптимизм хозяйки интимного заведения Роланды. Париж закаляет alter ego Равика, его единственный друг Морозов, он из русских эмигрантов, всегда сосредоточен и мрачен, ибо принимает на себя всю тяжесть родной души.
Профессиональное окружение доктора Равика – люди иного склада. Жизнелюбивый доктор Вебер – виртуоз формального сочувствия при поедании круассанов с маслом. Ущербная медсестра Эжени мыслит так же, как и передвигается, – строго по траектории с прямыми углами. Казенный патриотизм диктует им вычеркнуть из списка себе подобных иностранца, для которого понятие Родины залегает чуть глубже, чем конкретный город, будь то Берлин или Париж.
Режиссерское мышление Ирины Камыниной управляет пространством спектакля, заселенного минимумом действующих лиц, но вобравшего всю какофонию Парижа. Запахи, краски, звуки города отразились в собирательном образе Парижа, указанного в программке первой строчкой – Париж. Александр Липовской в этой роли – трикстер, с необыкновенной легкостью набрасывающий на себя личины комических типажей. Он то пьяный официант, то разухабистый цыган, то растолстевший от важности хозяин отеля. Передразнивает диалоги, нашептывает дамам скабрезности, подсказывает Равику затаенные мысли, глумясь и над нелепым, и над святым. Снимает любой намек на пафос, которым страдают многие постановки по Ремарку, и происходит отсылка к чувствам высочайшего порядка, понятным зрителю в меру его разума.
Жанр комикс-драмы соответствует отказу современной молодежи от интеллектуальной деятельности в связи с возможностью получать из сети готовые ответы. На экране всплывают облачка с краткими подсказками, мимикрирующие под развлекательную юмористическую историю. Тем самым усиливается контраст подлинного и фальшивого, непостижимости мира и упрощения его, редких мгновений счастья и дешевой мишуры удовольствий.
А еще возникает контраст между Жоан потерянной, поникшей, стертой, придавленной смертью близкого человека, совершенной увядшей в свои 25 лет. И Жоан возродившейся, встрепенувшейся, яркой, броской, в черном платье с красной розой. Она примагнитила Равика своей способностью устремляться к жизни и увлекла его за собой в легкомысленную карусель радости.
«Хочу взять от жизни всё!» – кричит Жоан ветру, соблазненному россыпью ее кудрей. Но Жоан – это бабочка-однодневка, про которую она сама и говорит: «Они каждый вечер прилетают». Прилетают, чтобы обжечься и умереть. Когда Равик отвечает на ее мольбу «помоги, помоги, помоги!», невесомой бабочкой упархивает из нее жизнь, растворяясь трепещущими крылышками в мутном мареве экрана.
Кинематографическая ипостась спектакля предлагает картинки и пострашнее. Видеопроекция в стиле того времени, – неотъемлемая часть атмосферы, фон, на котором всё и происходит. Там народ, вдохновленный Гитлером, готов пойти за ним в пропасть, как удав за дудочкой мага. Постепенно лица расплываются, теряют индивидуальность, превращаются в массу, месиво, мясо. Вместо ртов и глаз зияют черные дыры.
Хааке, ярый патриот и рьяный нацист, вышел из этой толпы, сросшись с личиной полузверя. Это не тот толстячок с мясистыми пальцами, что описан в романе. Над Равиком нависает высоченный детина, но Равик только сначала кажется ниже ростом. Хааке Никиты Сарычева – это лающий смех, узкие глазки, мелкие черточки на плотоядной мордочке, кожаные перчатки на лапках, скрывающие окровавленные ладони. Хозяин жизни, прозомбированный фюрером и выпущенный из клетки, всю свою энергию направил на уничтожение инаких. На утехи с проститутками ничего не осталось, а так хочется, так хочется. Равик сразу почувствовал его ахиллесову пяту и сделал своим козырем.
Зло, исковеркавшее судьбу, возможно отпустить только тогда, когда воздашь возмездие хотя бы одному выродку. Пусть не так, как рисовалось в израненном сознании, зато потом можно мысленно вершить подробный суд, выхлестывая из нутра праведный гнев и лютую ненависть. Палить в воздух, выстрел за выстрелом, выстрел за выстрелом…. И тогда вспомнишь свое настоящее имя. «Меня зовут Людвиг Фрезенбург», – произносит Равик, выходя из ворот Триумфальной арки обновленным. До этого они размыкались затем, чтобы вобрать в себя уходящих в мир иной.
Вот почему это не просто комикс-драма, а «комикс-драма. Возрождение». Сотворив себя, Равик сотворил мир, свободный от насилия. Этот мир представляет всего один человек, но это тот случай, когда один сильнее всех.
Яна Колесинская