Её звали Вера Сергеевна. Имя, как выцветший гербарий, хранило запах другой эпохи — эпохи чернильных перьев, звонких трамваев и доверия к слову «навсегда». Сейчас «навсегда» подходило к концу. Врачи, щурясь на снимки, говорили «нужно наблюдать», но Вера Сергеевна, всю жизнь преподававшая ботанику, знала — растение, когда увядает, не кричит. Оно просто медленно отпускает зелёное.
Единственным существом, которое провожало её в этот последний путь, был фикус. Не просто растение, а солидный, столетний старец по имени Фило́ген. Она вырастила его из черенка, который ей подарил муж на их первую годовщину. Муж давно ушёл, друзья разъехались или тоже ушли, дочь жила в другом часовом поясе, заваленная своими делами и детьми. Оставался Фило́ген.
Именно ему Вера Сергеевна решила оставить инструкцию.
Однажды утром она достала из комода толстую папку с завязками — ту самую, где когда-то хранила лекции. Вложила чистые листы и на первом из них вывела каллиграфическим почерком, ещё помнившим тайны школьных прописей:
«Дневник для Филогена. Краткое руководство по уходу за мной, когда меня не станет».
Она усмехнулась. Суховатый ботанический юмор.
«Итак, мой старый друг, — писала она, обмакивая перо в чернила (она всегда писала перьевой ручкой, это замедляло время). — Похоже, наш симбиоз подходит к логическому завершению. Я позаботилась о тебе всю свою жизнь, теперь моя очередь просить тебя о заботе. Ты должен выжить. Это мой последний эксперимент».
Она не писала завещания. Она писала историю их жизни — в поливе, подкормке и поворотах к солнцу.
«Глава 1. О воде, или О памяти.
Поливай раз в неделю. Летом — чуть чаще. Вода должна быть отстоявшейся, комнатной температуры. Не лей на корни, а увлажняй землю по краям горшка. Помнишь, как мы с тобой пережили ту засуху, когда я была в больнице? Ты сбросил почти все листья, но выжил. Выживешь и теперь».
Следующий лист она посвятила свету.
«Глава 2. О свете, или О надежде.
Ты стоишь у восточного окна. Это твоё место. Не позволяй переставлять тебя вглубь комнаты. Тебе нужен утренний, ласковый свет. Он, как и надежда, не обжигает, а мягко будит. Если листья начнут бледнеть — это не болезнь. Это тоска. Борись с ней».
Дни текли, как песок в часах. Она вела дневник, и это стало её терапией. Она рассказывала фикусу то, о чём молчала десятилетиями.
«Сегодня вспомнила, как Аркадий принёс тебя. Он сказал: "Пусть растёт вместе с нашей любовью". Ты оказался крепче».
«Дочь звонила. Говорила о проблемах с работой. Я слушала и смотрела на твои листья. Вы оба мои дети. Только ты никогда не вырастешь и не уедешь».
Иногда ей становилось страшно. Тогда она вставала, подходила к фикусу и протирала его кожистые листья влажной тряпочкой. Это был их ритуал. Прикосновение. Подтверждение: «Я ещё здесь».
Она описала все болезни, которые он мог перенести: паутинный клещ, щитовку, корневую гниль. К каждому описанию прилагалась не только инструкция по лечению, но и философское эссе.
«Щитовка приходит, как дурные мысли. Медленно, незаметно, и высасывает все соки. Её нужно соскабливать вручную. Так и с тоской — её нельзя победить разом, только день за днём, усилием воли».
Наконец, настал день, когда она написала последнюю главу.
«Глава последняя. О прощании.
Не бойся, если я перестану вставать. Не пугайся, если комната надолго замрёт в тишине. Кто-то обязательно придёт. Возможно, моя дочь. Или соседка. Или незнакомый человек из социальной службы. Дай этому человеку эту папку. Не сопротивляйся, если тебя пересадят или перевезут в другое место. Ты — моя память. А память должна быть гибкой, чтобы выжить. Просто живи. Расти. Ищи свет.
Спасибо тебе за всё. Ты был самым молчаливым и самым верным собеседником.
Твоя Вера».
Она аккуратно сложила листы, перевязала лентой и положила папку на видное место — на стол рядом с фикусом.
Вечером того дня она почувствовала особую, лёгкую усталость. Она встала, налила в миску чистой воды, добавила каплю янтарной подкормки и тщательно, один за другим, протёрла каждый лист Филогена. Листья блестели в свете заходящего солнца, словно слёзы, которые она себе не позволяла.
— Всё будет хорошо, — прошептала она, касаясь прохладной поверхности самого старого листа. — Всё уже хорошо.
Потом она легла в кровать, повернулась на бок, чтобы видеть своего зелёного стража в оконной раме, и закрыла глаза. На её губах играла лёгкая, почти неуловимая улыбка.
Спустя три дня дверь в квартиру действительно открылась. Вошла её дочь, наконец сорвавшаяся с работы, испуганная многодневным молчанием. Она замерла на пороге, вдыхая запах старых книг, яблок и здоровой земли. Её взгляд упал на могучий фикус и на аккуратную папку рядом с ним.
Она подошла, развязала ленту и начала читать. Сначала медленно, потом всё быстрее, с комом в горле, с подступающими слезами. Она читала не инструкцию по уходу за растением. Она читала исповедь своей матери. Историю её одиночества, её стойкости, её тихой, непритязательной любви.
Дочь подняла глаза на фикус. Солнечный луч ласкал его листву. И ей показалось, что один из листьев, тот самый, старый и кожистый, что был ближе всех к маминой кровати, тихо-тихо дрогнул, словно говоря: «Не бойся. Я научу тебя. Я помню всё».