— Маша, кофе! И поживее, я через пятнадцать минут выезжать должен! — голос Дмитрия прорубал утреннюю тишину кухни, как нож.
Я вздрогнула, чуть не уронив свою чашку с чаем. Руки сами собой потянулись к турке — уже десять лет, как день сурка. «Молотый, две ложки, без сахара, пока не поднимется пена…» — этот рецепт был выжжен в моем мозгу, как клеймо.
— Не молчи, как рыба! Откликнись, когда я с тобой разговариваю! — Он вошел на кухню, на ходу застегивая пиджак. Его взгляд скользнул по мне с ног до головы, оценивающе и недовольно. — И что это на тебе надето? Халат еще бабушкиной вязаный найди.
Я сглотнула комок в горле. Внутри все сжалось в маленький, тугой и очень больной комочек. Комочек, который копился все эти десять лет брака.
— Это удобно, — тихо пробормотала я, помешивая кофе.
— Удобно! — фыркнул он. — Мне вот неудобно, когда моя жена встречает гостей, как зачуханная домработница. Впрочем, какие у тебя гости? Одни подружки-неудачницы.
Он сел за стол, отодвинув мою раскрытую книгу, как ненужную помеху. В этот момент что-то во мне дрогнуло. Не просто обида, нет. Что-то более важное. Последняя капля, переполнившая чашу моего терпения.
***
А когда-то все было иначе. Мы познакомились, когда я была молодой художницей, полной дерзких планов. Дмитрий казался таким сильным, надежным, он боготворил мои картины. «Ты — талант, — говорил он, — я построю для тебя такой мир, где ты сможешь только творить». Я поверила. Как же я была наивна.
Мир он построил. Но только свой. Строгий, выверенный, где у каждой вещи было свое место. И у меня тоже. Место удобной домохозяйки. Сначала я боролась, пыталась рисовать, но его критика — «это несерьезно», «кому это нужно», «лучше бы обед нормальный приготовила» — медленно, но верно убивала во мне всякое желание творить. Мои краски высохли. Мольберт убрали на антресоль. А я... я растворилась в нем, в его желаниях, его карьере, его идеальном быте.
И вот итог. Утро. Кухня. И муж, который не разговаривает, а издает указы.
***
Я поставила перед ним чашку. Ароматный, с густой пеной, идеальный кофе. Он взял один глоток и поморщился.
— Опять пережгла! Ничего нормально сделать не можешь. Руки не из того места растут.
Обычно я бы извинилась. Молчала бы. Пыталась бы угодить в следующий раз. Но сегодня тот самый маленький комочек внутри сказал: «Хватит».
Я посмотрела на него. Прямо в глаза. И спокойно, так спокойно, что сама себе удивилась, сказала:
— Если не нравится — сделай сам.
В кухне повисла гробовая тишина. Дмитрий оторопело уставился на меня, как будто его любимый холодильник вдруг начал с ним спорить.
— Ты что это? — прошипел он.
— Я сказала: сделай сам. У тебя тоже есть руки. И, насколько я помню, они растут именно оттуда, откуда надо.
Он медленно встал. Его лицо побагровело.
— Это Олька тебя научила? Твоя подружка-разведенка, которая теперь кошек на балконе разводит? Я так и знал! Она всегда мне завидовала!
— При чем тут Оля? — голос мой все так же не дрожал. Внутри была странная пустота и ледяное спокойствие. — Это я устала. Устала от твоих упреков. От твоего высокомерия. От того, что за десять лет ты ни разу не сказал мне просто «спасибо». Ни за кофе, ни за ужин, ни за чистые рубашки.
— А ты что, сделала что-то такое выдающееся? — он икнул, его смех прозвучал фальшиво и злобно. — Сидела дома, как сыр в масле, пока я деньги зарабатывал! Ты мне должна быть благодарна! Кто ты без меня, а? Никто!
Эти слова прозвучали как приговор. Но не его мне, а мой ему. В тот миг я все поняла. Окончательно и бесповоротно.
Я развернулась, вышла из кухни и пошла в спальню. Сердце колотилось где-то в горле. Сзади доносилось его возмущенное бормотание: «...не в себе... истерика... сама потом побежит мириться...»
Но я уже не слушала. Я достала с антресоли старую, пыльную сумку и начала складывать в нее вещи. Не все. Только самое необходимое. И самое дорогое — пачку старых эскизов, несколько тюбиков с краской.
— Мам? Что происходит? — в дверях стояла моя пятнадцатилетняя дочь Катя, ее испуганные глаза были похожи на мои.
— Я уезжаю, котенок, — сказала я, пытаясь сдержать дрожь в голосе.
— От папы? — она все понимала без слов. В нашем доме всегда пахло тихим страхом.
— Да. От папы. И от той жизни, которую он для нас построил.
— Я с тобой! — Катя решительно вошла в комнату и начала складывать свой рюкзак.
В этот момент в дверном проеме возник Дмитрий. Он увидел сумки, и его лицо исказилось от непонимания и злости.
— Куда это вы собрались? В цирк? Хватит дурацких спектаклей, Маша! Катя, иди в свою комнату!
— Нет, папа, — тихо, но четко сказала дочь. — Я с мамой.
— Что?! — он сделал шаг вперед, и мне стало по-настоящему страшно. Но страх был уже другого свойства — не рабским, а диким, звериным, инстинктом защиты себя и своего ребенка. — Так это ты ее против меня настраиваешь? Твоего же отца! Я же для вас все!
— Для себя, Дима! — крикнула я, заслоняя собой Катю. — Ты всегда все делал только для себя! Чтобы было удобно тебе! Чтобы был идеальный мир по твоим правилам! А мы в нем просто декорации! Ну знаешь что? Лучше быть одной, чем несчастной с кем-то. Лучше тишина, чем вечные упреки.
Я взяла Катю за руку и повела ее к выходу. Дмитрий не пытался нас остановить. Он стоял посреди спальни, сраженный, растерянный, но все еще полный собственного величия.
— Уходите? И прекрасно! Посмотрим, как вы там протянете! Через неделю вернетесь на коленях!
Эта фраза долетела до нас уже на лестничной площадке.
***
Мы поселились у Ольки. В ее маленькой, но уютной двушке, где на балконе и правда жили два пушистых кота. Первые дни были самыми тяжелыми. Мне звонили его родственники: «Маш, опомнись! Мужик-то золотой! Работает, не пьет, не бьет! Чего тебе еще надо?» А я не знала, что ответить. Как объяснить, что можно умирать от жажды, стоя по горло в чистой, но абсолютно безвкусной воде?
Дмитрий прислал несколько гневных смс, потом — одну жалобную. Потом замолчал. Через две недели он позвонил Кате.
— Передай маме, — сказал он, — что я готов ее простить. Может вернуться. Но при одном условии: чтобы никаких этих дурацких рисунков. И с Олькой видеться запрещаю.
Катя положила трубку и посмотрела на меня.
— Мам, ты же не вернешься?
Я посмотрела на запыленный мольберт, который Олька достала для меня из своих запасов, на новый холст, на краски, которые я наконец-то купила. И покачала головой.
— Нет, дочка. Не вернусь.
В тот же вечер я выложила в соцсети свою первую за десять лет работу. Просто натюрморт. Чашка кофе. Но не идеальная, как для Дмитрия, а настоящая — с брызгами, с неровной пеной, с ярким солнечным зайчиком на блюдце. И подписала: «Мое утро. Мой кофе. Мои правила.»
Откликов было немного. Но среди них был комментарий от старого друга из художественного училища, Сергея: «Маш, это ты? Как же здорово! А помнишь наши пленэры?»
Мы начали переписываться. Оказалось, он теперь владелец небольшой арт-галереи. «У меня как раз скоро выставка местных художников, есть одно свободное место... Не хочешь выставить пару работ?»
Я согласилась. Всю следующую неделю я жила в каком-то творческом безумии. Я писала по ночам, забывала о еде, но просыпалась каждое утро с чувством, которого не испытывала много лет — с чувством счастья.
***
День выставки. Я стояла в углу зала, в своем самом красивом, не «бабушкином» платье и смотрела на свои картины. Они висели на стене. Настоящие. На них смотрели люди. Обсуждали. Подошел Сергей.
— Маша, ты просто молодец. У тебя покупают уже две работы.
Я не поверила своим ушам. В этот момент дверь в галерею распахнулась, и вошел он. Дмитрий. Он был один. Окинул зал взглядом, нашел меня и медленно направился ко мне. Я замерла.
— Ну, привет, — сказал он, стараясь казаться непринужденным. — Катя скинула адрес. Решил посмотреть на твое «искусство».
Он оглядел мои картины. Его взгляд задержался на одной — самой эмоциональной. Она называлась «Тишина после бури». На ней была изображена наша кухня, пустая, с одинокой чашкой кофе на столе.
— И что, хорошо живешь? — спросил он, отвернувшись от картины. — В коммуналке у подружки? Без гроша в кармане?
— У меня все прекрасно, Дима, — ответила я.
— Слушай, — он понизил голос, сделав его «искренним». — Я тебя простил. Хватит дурить. Давай вернешься. Все будет как раньше.
Я посмотрела на него и вдруг поняла, что не испытываю ни страха, ни злости. Только легкую жалость. К нему. И огромную благодарность — к себе, за то, что нашла в себе силы уйти.
— Как раньше? — переспросила я. — Ты имеешь в виду, когда ты кричал на меня из-за недосоленного супа? Или когда называл мои мечты глупостями? Или когда за десять лет ни разу не спросил, чего хочу я?
Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах медленно гаснет уверенность. Он понял. Понял, что его рычагов больше нет. Что его власть закончилась.
— Нет, Дима, — сказала я тихо, но так, чтобы слышал каждый мускул в его теле. — Я не вернусь. Иногда нужно разбить старую чашку, чтобы купить себе новую, ту, из которой пить в кайф.
В этот момент к нам подошел Сергей.
— Маш, все готово для оформления продажи. Поздравляю еще раз! — Он положил мне руку на плечо дружеским, поддерживающим жестом.
Дмитрий посмотрел на него, потом на меня. Его лицо вытянулось.
— Я так и понял, — с гадливостью выдохнул он. — Ты не из-за картин ушла. У тебя любовник появился. Вот он, твой благодетель?
Сергей хотел что-то сказать, но я остановила его жестом.
— Уйди, Дмитрий. Просто уйди. У нас с тобой больше нет общих дел. Кроме Кати. И мы это как-нибудь решим. Без криков.
Он постоял еще секунду, развернулся и ушел. Больше я его никогда не видела. В тот вечер я продала еще одну картину.
***
Прошло полгода. Мы с Катей сняли маленькую, но свою квартирку. В гостиной стоит мой мольберт. На кухне — две чашки. Одна моя, с кофе. Вторая — Катина, с какао. Иногда к нам заходит Олька с пирогами. Иногда — Сергей, чтобы обсудить новые проекты. Мы просто дружим. И это честно.
Я не стала знаменитой художницей. Но я стала собой. Я зарабатываю своими руками. Я просыпаюсь и сама решаю, какой кофе пить сегодня. И есть ли его вообще.
Иногда я думаю о тех десяти годах. Мне не жаль их. Они стали тем горьким уроком, который привел меня к моему берегу. К берегу, где я сама — и капитан, и штурман, и попутный ветер.