— Вера, ты же понимаешь, что это наша последняя надежда?
Мать стояла на пороге, как всегда — с сумкой через плечо и лицом, на котором была написана вся её праведная уверенность в собственной правоте. За спиной маячил Олег — брат, которому тридцать пять, но выглядит он так, будто жизнь ещё не началась.
— Заходите, — я отступила в сторону, чувствуя, как сжимается желудок.
Они вошли, как хозяева. Олег сразу прошёл на кухню, открыл холодильник. Мать опустилась на диван — мой новый серый диван, который я выбирала три недели.
— Верочка, — начала она, и я поняла: сейчас будет что-то особенно гадкое, потому что к "Верочке" она обращалась только когда хотела чего-то большого. — Олег потерял работу. Совсем. Его девушка съехала. Он живёт у меня, но ты же знаешь мою жилплощадь…
— Двадцать восемь метров на двоих, — машинально отозвалась я.
— Вот именно! А у тебя — пятьдесят два. Одной. Вера, разве это справедливо?
Я смотрела на неё. Людмила Степановна. Моя мать. Шестьдесят два года, из которых двадцать она потратила на то, чтобы убедить меня: я не главная. Главный — Олег. Потому что он мужчина, наследник, продолжатель рода. А я — просто дочь. Вспомогательный элемент семейной конструкции.
— Мама, мы это уже обсуждали, — я говорила спокойно, хотя руки дрожали. — Квартира моя. Я её купила на свои деньги. Вы с Олегом не имеете к ней отношения.
— Не имеем? — вскинулась она. — А кто тебя растил? Кто кормил? Кто на тебя жизнь положил, когда твой отец сбежал? Я! Одна! И теперь ты отказываешь родному брату в крыше над головой?
Олег вышел из кухни с моим йогуртом в руке. Ел прямо из банки, не попросив.
— Слушай, Верк, — сказал он, облизывая ложку, — мы не просим тебя на улицу. Просто… ну, продашь квартиру, купишь где-нибудь в Подмосковье. Там дешевле, воздух лучше. А эту я выкуплю. В рассрочку. Мама поручится.
— На что ты её выкупишь, Олег? У тебя денег нет даже на съём комнаты.
Он поморщился:
— Найду. Устроюсь. Просто мне нужен стимул. Понимаешь? Если будет своё жильё, я заживу по-новому.
Я засмеялась. Коротко, зло.
— Ты так говорил, когда я дала тебе сто двадцать тысяч на ремонт машины. Помнишь? Семь лет назад. Ты обещал вернуть через полгода. Олег, ты хоть раз в жизни сделал то, что обещал?
Он дёрнулся, будто я его ударила.
— Это другое! Тогда были проблемы!
— У тебя всегда проблемы. А решения всегда у меня.
Мать встала. Лицо её стало каменным.
— Значит, ты отказываешь?
— Да.
— Тогда мы сами решим, — она достала из сумки папку. — У нас есть свидетели, которые подтвердят: покупка квартиры велась на семейные деньги. Я вложила в тебя всю свою пенсию. Олег помогал. И мы докажем это в суде.
Я смотрела на эту папку и чувствовала, как внутри разрастается холод. Не страх. Просто ледяная ясность.
— Уходите.
— Ты ещё пожалеешь! — крикнул Олег с порога. — Останешься одна, как палец! И сдохнешь в своей коробке!
Дверь хлопнула.
В детстве я всегда получала то, что оставалось после Олега. Его старые ботинки — мне. Последний кусок торта — ему. Выбор мультика — за ним. Мать объясняла: "Он мальчик, ему нужно больше". Я привыкла. Не возмущалась. Думала: так правильно.
Когда мне было четырнадцать, я выиграла городскую олимпиаду по литературе. Мать кивнула: "Молодец". А через неделю Олег получил тройку по математике, и она купила ему новый телефон — "чтобы стимулировать". У меня тогда был кнопочный, с треснутым экраном.
Я закончила школу с золотой медалью. Олег — с трудом, через пересдачи. Но на мой выпускной мать не пришла: у него в тот день была дискотека, нужно было отвезти.
Я не обижалась. Правда. Просто запоминала.
Через два дня позвонила Тамара Львовна Горелова — адвокат, с которой я когда-то работала в одной фирме. Женщина тяжёлая, с голосом, от которого дрожат стёкла, но при этом умеющая улыбаться так, что веришь: всё будет хорошо.
— Вера, объясни мне: твоя мать и брат действительно угрожают судом из-за квартиры?
— Да.
— И у них есть хоть какие-то основания?
— Нет. Ни копейки от них. Всё моё. Кредит я выплатила сама. У меня все документы.
Тамара Львовна помолчала, потом вздохнула:
— Тогда готовься к войне. Они попытаются тебя задавить морально. Будут играть на жалости, на вине, на том, что ты "предаёшь семью". Ты выдержишь?
Я посмотрела в окно. Внизу играли дети. Смеялись, бегали. Я представила, как Олег живёт здесь, ест мою еду, смотрит мои фильмы, приводит своих случайных подружек. И мать приходит каждый день с претензиями.
— Выдержу.
Война началась сразу. Мать позвонила всем родственникам. Тётя Зоя перезвонила мне с рыданиями: "Как ты можешь? Он же твой брат!". Двоюродная сестра написала длинное сообщение про то, что я "бессердечная карьеристка". Кто-то из дальних родственников оставил комментарий в соцсетях: "Некоторые люди забывают, откуда они родом".
Олег создал группу в мессенджере и добавил туда полсотни человек — всех, кого знал. Написал пост: "Сестра выгоняет меня на улицу. Прошу помощи". Через час у меня уже было двадцать три пропущенных вызова.
Я выключила телефон.
На следующий день, возвращаясь с работы, обнаружила новый замок на двери. Мой ключ не подошёл. Я позвонила в домофон — никто не ответил. Вызвала слесаря.
Дверь открыли. Внутри сидел Олег. На моём диване. Ел мою еду. Смотрел мой телевизор.
— Привет, — сказал он, не поднимая глаз. — Я тут теперь живу. Мать сказала, что ты согласилась.
Я стояла в дверях своей квартиры и не узнавала себя. Раньше бы я промолчала. Ушла бы. Переночевала у подруги. Но сейчас…
— Олег, у тебя ровно десять минут, чтобы собрать вещи и уйти. Иначе я вызываю полицию.
Он рассмеялся:
— За что? Я твой брат!
— Ты незаконно проник в чужое жильё и сменил замки. Это статья. Хочешь проверить?
Лицо его дрогнуло. Он встал, медленно, с угрозой.
— Ты что, серьёзно?
— Очень.
Мы стояли напротив друг друга. Брат и сестра. Которые выросли в одной квартире, ели за одним столом, но никогда не были близки. Потому что мать с самого начала расставила приоритеты: он — важный, я — вспомогательная.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, толкнув меня плечом на выходе.
Дверь хлопнула.
Суд назначили через месяц. За это время произошло многое. Мать наняла своего адвоката — молодого парня с наглыми глазами, который на первой встрече заявил: "Мы докажем, что квартира приобреталась с участием семейных средств".
Тамара Львовна только усмехнулась:
— Пусть попробуют.
На заседании мать выглядела как героиня драмы — чёрный костюм, красные глаза, платочек в руках. Олег сидел рядом, изображая праведного страдальца. Их адвокат начал с пафоса:
— Людмила Степановна отдала дочери все свои сбережения. Олег помогал с ремонтом. Семья вложилась в это жильё, а теперь Вера Николаевна отказывается признавать их права!
Судья — женщина лет пятидесяти пяти, с усталым лицом, — выслушала и повернулась ко мне:
— Вера Николаевна, что вы можете сказать?
Я встала. Тамара Львовна кивнула мне: давай.
— Ваша честь, моя мать не вложила в покупку квартиры ни рубля. Вот выписка со счёта — все платежи шли с моей карты. Вот кредитный договор — заёмщик я, поручителей нет. Олег не помогал с ремонтом. Он вообще не умеет держать в руках молоток. И у меня есть запись их разговора.
Я достала телефон. Включила диктофон. В зале стало тихо.
Голоса матери и брата. Чёткие, без помех.
— "Олег, ты должен настаивать. Скажи, что помогал. Соседи подтвердят".
— "Мам, а если она документы предъявит?"
— "Какие документы? Она мягкая. Всегда была. Надави — сдастся".
Запись кончилась. Мать побелела. Олег уткнулся в стол.
Судья посмотрела на них долгим взглядом.
— Решение будет вынесено через три дня.
Я победила. Суд постановил: квартира моя, претензии необоснованные, ответчики обязаны возместить судебные расходы. Мать с братом вышли из зала, не попрощавшись.
Тамара Львовна обняла меня за плечи:
— Поздравляю. Но приготовься: они не простят.
Она оказалась права.
Мать прислала сообщение: "Ты для меня больше не дочь". Олег заблокировал меня везде. Родственники перестали звонить. Тётя Зоя при встрече отвернулась.
Я осталась одна.
Прошло полгода. Я завела кота — рыжего, наглого, который по ночам топчется по лицу. Сменила работу — теперь работаю в небольшой компании, где нет корпоративных интриг. Хожу в спортзал. Читаю. Живу.
Но иногда, когда за окном зажигаются огни в соседних квартирах, я вижу: там семьи ужинают. Смеются. Обнимаются. А я сижу одна, с котом на коленях, и пью остывший кофе.
И тогда я думаю: а правильно ли я сделала? Может, стоило уступить? Отдать квартиру, переехать куда-нибудь подальше, сохранить хоть видимость семьи?
Кот мурлычет. За окном падает снег. В квартире тихо. Никто не кричит, не требует, не обесценивает. Но и не обнимает.
Я свободна. Но эта свобода пахнет одиночеством.
И я до сих пор не знаю, победила я или проиграла.
Мать звонила мне один раз. Два месяца назад. Поздно вечером. Я не взяла трубку. Она оставила голосовое: "Вера, у Олега проблемы. Ему нужны деньги. Очень нужны. Пожалуйста".
Я прослушала сообщение трижды. Потом удалила.
А потом плакала до утра.
Потому что я выиграла суд. Но потеряла всё остальное.
И теперь не знаю, чего стоит эта победа.