В год от сотворения мира 7120-й, а по-новому 1612-й, когда зима уже сковывала льдом потемневшие воды Москвы-реки, свершилось великое чудо. Народное ополчение, ведомое купцом Мининым да князем Пожарским, вымело, словно сор из избы, польский гарнизон из Кремля. Москва, истерзанная, но не сломленная, вздохнула свободно. Но воздух свободы был горек от пепла и пуст. Россия, подобно кораблю без капитана, металась в бушующем море. И вот, на следующий год, в Москву съехались лучшие мужи со всех концов земли русской на Великий Земский собор, дабы решить судьбу престола.
Ах, какой торг шёл за державу! Какие имена звучали под сводами! Предлагали и шведского принца Карла Филиппа, и польского королевича Владислава, но память о годах бесчестия и иноземного сапога была слишком свежа. Отвергли их с негодованием. Вспомнили и о Марине Мнишек, той роковой полячке, что дважды венчалась на царство с самозванцами, и о её малолетнем сыне, «ворёнке», как прозвал его народ. Но тень её, тень предательства и смуты, была слишком черна. И её имя вычеркнули, запечатав судьбу несчастного дитяти.
Князь Дмитрий Пожарский, герой и спаситель, стоял в стороне. Да, он омыл своё имя в славе ратных подвигов, но на предках его лежала тень опалы грозного царя Ивана. И сей давний грех перевесил все его заслуги. Боярские роды, Голицыны, Мстиславские, Куракины, — все они были знатны, но каждый был запятнан: кто службой полякам, кто родством со свергнутыми Годуновыми, кто тайными интригами. И тогда, в поисках чистоты и непричастности к кровавой смуте, взоры обратились к юному Михаилу Фёдоровичу Романову. Шестнадцатилетний отрок, не запятнавший себя ни предательством, ни интригой, связанный кровью с последней царицей из рода Рюриковичей, он показался всем тем тихим пристанищем, в котором измученная Россия могла бы обрести покой. Так, 21 февраля 1613 года, волею земли и, казалось, самого Провидения, на русский престол был избран первый из Романовых.
Среди ближнего круга Марины Мнишек, помимо влиятельных иезуитов и опытных воевод, выделялась одна загадочная фигура, о которой летописи упоминают сдержанно и почти шёпотом. Это была Ядвига, женщина около сорока лет, родом из пригорода Кракова, известная в тех краях как искусная знахарка и провидица. Вопреки ожиданиям, она не соответствовала стереотипному образу дряхлой старухи или сказочной ведьмы. Ядвига происходила из обедневшего, но знатного шляхетского рода, получила достойное для своего времени образование и славилась не просто знанием целебных трав, но и глубоким пониманием человеческой природы. Её острый ум и умение видеть скрытое в людях делали её фигуру одновременно уважаемой и загадочной в окружении Марины Мнишек.
Весной 1604 года, когда воздух был пьян от цветущей сирени, а сердце Марины — от предвкушения власти, она тайно посетила Ядвигу. Провидица не стала смотреть на ладонь, но долго всматривалась в пламя свечи, а после разложила на тёмном бархате старинные, потёртые карты.
«Я вижу венец, пани, — молвила она тихим, но твёрдым голосом, — он воссияет на твоём челе в месяц, что назван в честь богини Майи. Но помни: если примешь ты этот венец из рук подстрекателей ватиканских, что мыслят не о славе твоей, а о своей корысти, и окрестишься по их обряду, а не встанешь на волю народа измученного, но Богом хранимого, то не пройдёт и девяти рассветов после твоего венчания, как твой трон обратится в эшафот, а свадебные свечи — в погребальные».
Ядвига на миг замолчала, её взгляд устремился куда-то вдаль, сквозь стены и время. «И ещё одно я вижу... Через много веков после тебя взойдёт на русский престол иная иноземка, родом из тех же краёв, что и ты. Но она примет волю народа, полюбит Русь больше, чем свой дом, и станет матерью великой для державы. Ей достанется слава, а тебе — лишь проклятия».
Слова эти ударили Марину, словно пощёчина. Мысль о том, что какая-то другая женщина сможет достичь того, к чему она так стремилась, привела её в ярость. Она обвинила Ядвигу в шарлатанстве и сговоре с её врагами. Её духовники-иезуиты лишь подлили масла в огонь, уверяя, что слова «колдуньи из обедневшего рода» — не более чем ересь, и что её устами говорит сам дьявол, желая отвратить Марину от истинной веры и великой миссии. Они и сами, видя влияние Ядвиги, организовали на неё гонения, пытаясь заставить замолчать. Но провидице всякий раз удавалось ускользнуть, будто сама судьба хранила её.
А после, когда в мае 1606 года пророчество сбылось с ужасающей точностью, Марина в каждом своём несчастье видела неотвратимую тень слов Ядвиги. Она винила в своих бедах не собственную гордыню, а ту, что посмела предречь ей горькую правду, и до конца своих дней искала её, дабы отомстить за свою сломанную судьбу.
Когда в 1614 году Марину с её четырёхлетним сыном Иваном и атаманом Заруцким схватили, её судьба была решена. Заруцкого посадили на кол, а маленького «ворёнка» Ивана, последнего претендента на престол, повесили у Серпуховских ворот. Ему было всего четыре года. Говорят, петля была слишком тонка для детской шеи, и ребёнок умирал в страшных муках долгие часы.
Узнав о судьбе сына, Марина, заточённая в башне Коломенского кремля, обезумела от горя и ярости. И тогда, обратившись лицом к Москве, где уже правил юный Михаил Романов, она изрекла своё страшное проклятие. Это были не просто слова! Это была вся сила материнской боли, вся ненависть униженной царицы, вся чёрная энергия Смутного времени, сконцентрированная в одной фразе. Она не просила — она утверждала. Она не желала — она пророчествовала.
Начали со смерти смертью и закончите
Проклятие Марины Мнишек
«Да не будет в роду вашем покоя! — кричала она, и эхо разносило её слова по каменным стенам. — За кровь невинного младенца будете вы платить кровью своих детей! И как мой род пресёкся на сыне, так и ваш род да не продлится! И будете вы, Романовы, умирать не своей смертью, и не будет вам счастья в любви, и падёт ваша династия в крови и грязи, как пали мои надежды!»
Почему её слова обрели такую силу? Потому что они были произнесены в точке разлома времён. Они были скреплены самой страшной клятвой — кровью невинного ребёнка. Народная молва верит, что за каждым великим родом стоит не только благословение, но и проклятие. И проклятие Марины легло на Романовых как первородный грех. И разве не сбылось оно? Загадочная смерть царевича Дмитрия, сына Ивана Грозного, открыла врата Смуты. А казнь сына Марины, маленького Ивана, заложила кровавый камень в основание новой династии. И ровно через триста четыре года, в 1918 году, династия Романовых оборвалась, утонув в крови последнего царя и его невинных детей. Круг замкнулся. Проклятие, рождённое казнью одного ребёнка, нашло своё страшное завершение в гибели других.
Продолжение следует: