Наоко Ямада не просто экранизировала хронику о клане Тайра — она сделала из неё дыхание, в котором слышно, как умирают века. Если вам кажется, что японская классика — это только принц Гэндзи, вечно ищущий идеальную влюблённость в эпоху, где все пишут письма на пахнущей бумаге, — вы, в сущности, правы. Но только отчасти. Потому что рядом с Гэндзи стоит вторая громадина — «Повесть о доме Тайра». Та самая, где нет сладких вздохов, но есть война, поражение и щемящая память о том, как рушится порядок. В XIII веке её не читали — её пели. Слепые монахи в широких плащах шли от деревни к деревне, играли на биве — деревянном предке шамисена — и рассказывали, как пала семья, которая верила, что её судьба начерчена на звёздах. Потом, в XIV веке, монах Какути собрал рассыпанные части в единое полотно, и с тех пор «Хэйкэ» — не просто текст. Это культурный эквивалент гравюры на граните. И всё бы так и осталось, если бы в XXI веке Наоко Ямада — та самая, что сломала зрителю сердце в A Silent Voice —