Футурологи и технопророки обещают, что вскоре станет возможным максимально развить чувства и способности человека; выбирать внешность, характер и таланты своих будущих детей; победить болезни, старость, а может и смерть; более того, отделить сознание от тела и вечно хранить его на внешнем цифровом носителе. Если эти цели (все или некоторые) будут достигнуты, это поставит перед нами множество новых вопросов и кардинально изменит нашу жизнь. О возможных последствиях, считает философ Люк Ферри, необходимо думать уже сейчас. Ждёт ли нас рай на земле, в котором люди будут счастливее, здоровее, умнее и будут иметь больше свободного времени? Или, наоборот, антиутопия по образцу «Машины времени» Герберта Уэллса, в которой будет существовать пропасть между обеспечившими себе здоровье и бессмертие богачами и обделёнными дарами нового мира рядовыми гражданами, потерявшими работу и средства к существованию из-за технического прогресса и поэтому вынужденными сдавать в аренду своё имущество, чтобы выжить? Будет ли это мир свободы во всех сферах жизни, конца работы, бесплатных товаров и услуг или мир Большого Брата, где не будет приватности и миллионы подключённых к интернету объектов будут постоянно собирать данные о каждом? Возможно ли остановить неумолимый прогресс — и стоит ли?
ГЛАВА 3
ЭКОНОМИКА СОВМЕСТНОГО ПОТРЕБЛЕНИЯ И «УБЕРИЗАЦИЯ» МИРА. ЗАКАТ КАПИТАЛИЗМА ИЛИ НЕУМОЛИМОЕ ДЕРЕГУЛИРОВАНИЕ?
Есть тесная связь между интернетом и новой экономикой совместного потребления, олицетворяемой GAFA (Google, Apple, Facebook, Amazon), а также новыми сервисами, напрямую соединяющими физических лиц (Uber, Airbnb, BlaBlaCar). По мнению Джереми Рифкина, эта новая экономика стала возможной благодаря «третьей промышленной революции», немыслимой до широкого распространения интернета. Рифкин прогнозирует, что эта новая реальность вскоре позволит организовать жизнь вне двух структур, которые определяли жизнь с XVII века: государства и рынка. Интернет-инфраструктура со временем породит социальную и политическую организацию беспрецедентного рода, не государственную и не (исключительно) рыночную. В итоге деревни, регионы, а затем и целые страны объединятся в бесплатные и некоммерческие сети (по модели Wikipedia).
В своих книгах Рифкин развивает гипотезу о том, что западный мир пережил три крупных промышленных революции, каждая из которых подразумевала три аспекта: новый источник энергии, повышающий производительность; новое средство связи между людьми (а также транспорта и логистики); и новую социальную организацию производства.
ТРИ ПРОМЫШЛЕННЫЕ РЕВОЛЮЦИИ: КОНЕЦ КАПИТАЛИЗМА БЛИЗОК?
Рассмотрим вкратце эти три этапа.
Первая промышленная революция — это появление печатного станка и паровой машины. Гутенберг изобрёл печатный станок в конце XV века, однако его потенциал был полностью реализован лишь с появлением нового вида энергии в 1780-х, что позволило печатать газеты, книги и плакаты в промышленных масштабах. Появились железные дороги. Благодаря доступности книг и газет возникли государственное образование и пресса. С появлнием заводов начала набирать обороты урбанизация.
Вторая промышленная революция произошла через столетие после первой. Благодаря двум новым источникам энергии, двигателю внутреннего сгорания и электричеству, XIX век стал периодом стремительно развития капитализма. Возникли новые средства связи (телефон, телеграф, а позже радио и телевидение) и транспорта (машины и самолёты).
Третья промышленная революция, которая имеет место в наши дни, как и предыдущие две, подразумевает связь между новым видом энергии («зелёной» энергией: ветряной, солнечной, геотермальной, а в скором времени и газовыми гидратами) и новым средством связи (интернетом). Возникает постнациональная и децентрализованная экономическая, культурная и политическая система, обусловленная развитием соцсетей и инструментов для сбора и анализа больших данных.
В этих беспрецедентных обстоятельствах намечается закат капитализма.
Рифкин использует для обозначения новых сетей термин «коммуны участия». Он проводит параллели с некоторыми эпизодами американской и английской истории, например, борьбой скотоводов с огораживаниями, обозначавшими границы частных владений и не позволявшими скоту пастись свободно, противопоставляя это идее интернета, который, напротив, устраняет все возможные границы и частные владения, чтобы обеспечить круглосуточную связь всех людей и систем в мире.
Рифкин убеждён, что интернет порождает новые формы отношений между людьми. Самый очевидный пример — соцсети, в которых сотни миллионов людей ежедневно обмениваются сообщениями, фотографиями, музыкой и видео. Формально это бесплатная система, однако она позволяет собирать личные данные, а потом продавать их другим компаниям за огромные суммы. Бесплатность — это лишь дымовая завеса, отличный способ зарабатывать деньги.
Объявлять о наступлении посткапиталистического общества без рынка и без правительства — это перебор. На самом деле происходит обратное — мы являемся свидетелями беспрецедентной коммерциализации частной собственности.
Прогнозы Рифкина и реальность разделяет пропасть.
Если вы не знакомы с новым жаргоном (нулевые предельные издержки, экономика совместного потребления, разные поколения интернета, большие данные, подключённые к сети объекты); если вы не понимаете, с какой стати все эти новые идеи должны привести к смерти капитализма и тандема «государство-гражданское общество»; если вы не знаете, как интернет способствует этой новой реальности и как бесплатное помогает зарабатывать миллиарды, то нет ничего удивительного в том, что предыдущие абзацы сбили вас с толку.
Немного терпения.
Я попробую всё это прояснить. Хоть я не и разделяю выводов Рифкина касательно конца работы, заката капитализма, нового формата образования (при помощи MOOC — массовых открытых онлайн-курсов), скорого триумфа экологии и рождения идеального общества, основанного на совместном пользовании, отказе от частной собственности, заботе о ближнем и безвозмездности, его предпосылка абсолютно верна.
ТРЕТЬЯ ПРОМЫШЛЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ, ЧЕТЫРЕ ПОКОЛЕНИЯ ИНТЕРНЕТА И ИНФРАСТРУКТУРА ЭКОНОМИКИ СОВМЕСТНОГО ПОТРЕБЛЕНИЯ
Начнём с того факта, что сегодня существует три вида интернета, объединённых четвёртым — интернетом подключённых к сети объектов. Рифкин пишет:
«Объединение интернета связи, интернета энергии и интернета логистики в интернете интегрированных объектов, кладёт начало эпохе совместного пользования … Каждый из трёх видов интернета позволяет функционировать двум другим. Без связи невозможно управлять экономической активностью, без энергии невозможно генерировать информацию и запускать транспорт, без логистики невозможно повышение прибыли. Вместе три операционные системы составляют структуру новой экономической организации».
Предполагается, что именно эта новая структура должна во второй половине нынешнего века привести к закату капитализма и выходу на первый план некоммерческих коммун участия и экономики совместного потребления.
Первый вид интернета — наиболее известный. Это интернет связи, которым мы пользуемся каждый день. Монополия в нём принадлежит GAFA, к которым можно добавить другие соцсети вроде Twitter и LinkedIn, а также сервисы экономики совместного потребления: Uber, Airbnb, BlaBlaCar, TrocMaison.com, Vente-privee.com, Leboncoin.fr, Drivy.com, ParuVendu.fr, Wikipedia и многие другие. Они помогают связаться друг с другом сотням миллионов людей. Некоторые услуги в этом интернете кажутся бесплатными, но это иллюзия. За использование Google, Facebook и Twitter не надо платить. Пользователь вводит поисковые запросы и отправляет сообщения, и не платит за это ни копейки. Позже мы рассмотрим, какие стратагемы позволяют компаниям зарабатывать на бесплатных услугах астрономические суммы, собирая данные о нашем образе жизни, наших мечтах, нашем здоровье, наших изъянах, наших тревогах и наших потребительских привычках, которые они затем продают другим компаниям — что позволяет последним совершенствовать свою стратегию продвижения и продаж, таргетинг клиентов и персонализацию рекламы.
Ищете японский ресторан в 5 округе Парижа в 12:30? Наверняка вы хотите пообедать там вечером. Если тот же запрос вводится в полночь, его смысл меняется: скорее всего, вы хотите еду с доставкой на дом…
Можно сказать, что Всемирная паутина, которая была разработана позже интернета, в начале 1990-х годов, Тимом Бёрнерсом-Ли и Робертом Кайо, — это интернет-приложение (как мессенджеры и электронная почта, например), которое позволило получить доступ (устранив ограничения и барьеры) к разрозненной (по причине отсутствия единого интерфейса) информации. Так что название «Всемирная паутина» вполне оправданно. Благодаря этому она стала инфраструктурой новой экономики совместного потребления, объединяя людей круглосуточно и в какой бы точке мира они ни находились.
Следующим был интернет энергии — так называемые, умные сети электроснабжения. Они основаны на идее о том, что сообщества, будь то на уровне многоквартирного дома, компании, деревни, региона или всего мира, могут объединяться в сети по модели Всемирной паутины, чтобы обеспечивать себя «зелёной», возобновляемой электроэнергией. Каждое сообщество при этом может не только генерировать достаточно энергии для собственных нужд, но и обмениваться энергией с другими. Разумеется, мы пока не достигли этого этапа — проблема хранения энергии и проблема начального вклада на данный момент не решены. Но когда средства будут найдены, а инфраструктура создана, предельные издержки бесконечно возобновляемой энергии будут почти нулевыми (ветер и солнце ничего не стоят).
Третий интернет — это интернет логистики, подход к которой сегодня по-прежнему нерационален. Наши машины, например, используются в среднем всего 6 процентов времени (94 процента времени они простаивают без дела на парковке, отсюда спрос на каршеринг); что касается грузовиков, перевозящих товары, то они часто курсируют полупустыми, а после доставки возвращаются вовсе пустыми. В современной логистике есть и много других изъянов, которые могли бы быть устранены, если бы она была организована по модели двух первых видов интернета.
Именно это предлагает в своём манифесте «физического интернета», опубликованном в 2012 году, Бенуа Монтрёй из Университета Лаваля в Канаде. Этот исследователь, который оказал немалое влияние на Рифкина, показал, что грузовые перевозки неэффективны с экономической, экологической и социальной точки зрения. Он призывает использовать модель интернета связи, чтобы создать своего рода «физический интернет». Любопытно, что в момент зарождения интернета (связи) популярностью пользовалась противоположная модель, и речь шла о создании информационных «магистралей». Для достижения этой цели необходимо было найти единый интерфейс. Так появилась Всемирная паутина. То же самое советует сделать Монтрёй — только не на цифровом, а на физическом уровне (например, стандартизировать упаковку, контейнеры и RFID-метки).
Главный тезис Рифкина заключается в том, что три первых вида интернета объединены в рамках четвёртого: интернета подключённых к сети объектов.
Прогнозируется, что к 2030 году в мире будет 200, а может и 300 миллиардов подключённых объектов, которые будут непрерывно собирать большие данные обо всём.
В большинстве случаев, когда в газетных статьях широкой публике пытаются объяснить, что такое «подключённый к сети объект», приводят в пример снабжённый датчиками холодильник, который сам знает, что скоро у вас закончится молоко, масло или апельсиновый сок — и не только знает, но и может заказать в интернете соответствующий товар без вашего участия. К сожалению, данный пример тривиален и смехотворен по отношению к огромным возможностям, которые подключённые к сети объекты откроют во всех сферах человеческой жизни, от здоровья и предотвращения несчастных случаев до борьбы с преступностью. Правда в том, что уже сейчас есть миллиарды подключённых объектов, которые выполняют куда более важные функции, чем холодильник. Они оповещают о происшествиях, землетрясениях и снежных лавинах, помогают бороться с раком, ухаживать за нетрудоспособными и пожилыми людьми, сигнализировать о гуманитарных катастрофах и автомобильных пробках.
Чтобы понять всю новизну экономики совместного потребления и причины конца капитализма, к которому, по мнению Рифкина, она ведёт, нужно рассмотреть ещё один аспект — тот, который Крис Андерсон называет «обществом нулевых предельных издержек», основанном на концепции «длинного хвоста».
«ДЛИННЫЙ ХВОСТ» И «НУЛЕВЫЕ ПРЕДЕЛЬНЫЕ ИЗДЕРЖКИ»
Американец, родившийся в Лондоне, изначально врач, потом журналист в «The Economist» и шеф-редактор «Wired», и наконец основатель компании-производителя дронов, Крис Андерсон прославился на весь англосаксонсий мир в 2004 году, применив концепицю «длинного хвоста» (изначально понятия из области математики и статистики) к экономике, порождённой новыми технологиями.
По словам Андерсона, тот факт, что хранение и распространение цифрового продукта почти ничего не стоят, позволяет предлагать потребителям не только одни бестселлеры. Можно выводить на рынок практически неограниченную гамму «средних», менее раскрученных товаров, которые понемногу продаются на протяжении очень долгого времени.
Приведём пример. Представьте себе классический книжный или мультимедийный магазин, продающий многочисленные и занимающие много места на полках товары: книги, диски, пластинки и т.д. Хранение и распространение этих товаров стоит денег, и немалых, особенно в крупном городе, где арендная плата, стоимость доставки и зарплаты высокие. Сравните это с моделями iTunes, Amazon или стриминговых сервисов. Им не нужны никакие склады, так как их товары — цифровые. Персонал также не нужен, так как всё делается в несколько кликов. После изначальных инвестиций система функционирует практически без вложений. Это и есть «нулевые предельные издержки».
В традиционной торговле, когда книга, которой продаётся 10 экземпляров в год, занимает в магазине столько же места, что и бестселлер, которого продаётся 100 тысяч экземпляров, продавец неизбежно делает выбор в пользу последнего. Для цифровых же компаний нет никакой разницы, так как стоимость хранения и распространения приближена к нулю. Как следствие, например, iTunes может предлагать пользователям миллионы альбомов (в том числе, малоизвестные и плохо продающиеся) без каких-либо дополнительных издержек для себя.
Андерсон отмечает, что старые альбомы, даже те, которые никогда не были бестселлерами, продолжают регулярно продаваться, хоть и не в больших количествах. Более того, в конечном счёте именно этот «длинный хвост» приносит компании наибольшую прибыль.
Почему? Потому что так как издержки хранения и распространения равны нулю (после того, как инвестиции окупились), продать миллион экземпляров бестселлера или миллион непопулярных товаров по одному экземпляру — это одно и то же. А каждый раз, когда вы покупаете что-то онлайн, вам неизменно предлагают и другие товары: «покупатели, купившие этот товар, также купили…». Это даёт шанс нишевым продуктам, которые продаются плохо, но регулярно; и поскольку их очень много, в итоге они приносят большую прибыль, чем бестселлеры. До наступления цифровой эпохи подобная модель была невозможной.
Андерсон ставит вопрос: как зарабатывать деньги — и даже огромные деньги, как это делают GAFA — на бесплатном, когда конкуренция заставляет изобретать технологии, ведущие к нулевым предельным издержкам? Постараемся на него ответить.
КАК СКОЛОТИТЬ СОСТОЯНИЕ НА БЕСПЛАТНОМ? УМЕЛОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ БОЛЬШИХ ДАННЫХ
Есть два способа: классический и новый, многое говорящий о сущности экономики совместного потребления.
Дабы проиллюстрировать первый, возьмём в качестве примера бритвы Gillette. В начале прошлого века Кинг Кэмп Жиллетт выпустил в продажу свой знаменитый бритвенный станок, который должен был прийти на смену опасной бритве. Поначалу это был полный провал. В первый год (1903) был продан всего 51 станок. Однако затем Жиллетту пришла в голову идея продавать свои товары ниже себестоимости, прежде всего банкам и предприятиям, которые вручали станки работникам в качестве подарков. Сколотить состояние Жиллетту позволили аксессуары, ведь чтобы пользоваться практически бесплатным станком, необходимо покупать к нему одноразовые лезвия. Тот же приём используется и сегодня, когда вам предлагают бесплатный телефон при подписании контракта на несколько лет. Другие варианты: игровая консоль или кофе-машина по сниженной цене, чтобы заставить вас покупать игры или капсулы. Во всех этих случаях бесплатное на самом деле не бесплатно.
Модель, созданная Google и Facebook, устроена иначе, но на выходе результат тот же: деньги зарабатываются на бесплатном. Как эти компании ежегодно зарабатывают сотни миллиардов долларов, не взимая платы с пользователей? В отличие от такси или телефона-автомата, нет никакого скрытого счётчика, который тикает, пока вы пользуетесь интернетом, поэтому наивному пользователю кажется, что всё бесплатно.
На самом же деле, как гласит знаменитое изречение (приписываемое Тиму Куку, главе Apple, который критиковал метод ведения бизнеса Facebook и Google), если вы не платите, значит вы и есть товар. И действительно: они не взимают с вас плату за использование их услуг потому, что на основании ваших поисковых запросов собирают о вас информацию, которую затем продают другим компаниям. Это то, что лауреат Нобелевской премии по экономике Жан Тироль называет «двусторонними рынками»: одна сторона бесплатна для физических лиц, другая — платна для фирм:
«Что общего у Google, ежедневных бесплатных газет и PDF-файлов? Все они бесплатны для пользователя. Однако фирмы должны много платить за размещение рекламы или создание PDF-файлов. Одна сторона рынка бесплатна, другая — платна».
Этим объясняется ценность «больших данных», которая постоянно растёт благодаря миллиардам подключённых к сети объектов. «Псевдобесплатное», таким образом, очень прибыльно для тех, кто знает, что с ним делать. Предположительно бесплатные соцсети на самом деле являются частными предприятиями, ориентированными на получение прибыли.
Из этого ясно, что новая экономика, которая развивается стремительными темпами благодаря новым технологиям и подключённым объектам, порождает ситуацию, очень далёкую от конца капитализма. В этой новой экономике мы видим одновременно тенденцию к дерегулированию/децентрализации и получению колоссальной прибыли за счёт бесплатного. Это вовсе не конец капитализма, а расцвет его ультралиберальной и меркантильной версии под прикрытием бесплатности. Будь то соцсеть или стартап по модели Uber, цель неизменна: заработать как можно больше денег как можно быстрее.
КОМУ ПРИНАДЛЕЖАТ БОЛЬШИЕ ДАННЫЕ, КОТОРЫЕ ПРИНОСЯТ НАСТОЛЬКО БОЛЬШУЮ ПРИБЫЛЬ? ПРИВАТНЫ НАШИ ЛИЧНЫЕ ДАННЫЕ ИЛИ ПУБЛИЧНЫ?
Эта новая практика ставит два вопроса. Во-первых, кто является законным владельцем данных? Являются ли они «res nullius», как небо или дождь, которые не принадлежат никому? И, во-вторых, являются ли данные, которые собираются, когда мы пользуемся интернетом, публичными или приватными, доступными кому угодно или, наоборот, защищёнными ограниченным доступом?
Правда в том, что почти все личные данные сегодня доступны крупным ИТ-компаниям: не только GAFA, но также Axiom, Criteo, Target и многим другим, которые используют большие данные в коммерческих целях.
«Данные являются сегодня главным активом компаний вроде Facebook и Google … Тогда как прежде организации собирали и использовали собственные данные, сегодня "брокеры данных" перепродают данные компаний или даже государства самым разным акторам. Например, американская компания Axiom, специализирующаяся на сборе и продаже информации и заработавшая в 2012 году 1,15 миллиарда долларов, по оценкам, владеет в среднем 1,500 единицами данных о 700 миллионах людей в мире».
Новая экономика совместного потребления ставит под угрозу нашу приватность. Помимо того факта, что крупные корпорации вроде Facebook и Google являются монополистами, что порождает подозрения насчёт того, как они используют собираемые ими данные, товаром становится наша личная жизнь.
«Если вы не платите, значит вы и есть товар». А, точнее, ваши личные данные, которые становятся «новой нефтью» и продаются по цене золота.
Представьте, например, что ваша страховая компания или ваш будущий работодатель увидели ваш профиль (или ваших близких) в соцсетях или получили доступ к данным, которые им продала компания, специализирующаяся на этом новом виде бизнеса. А теперь представьте, что они узнали о том, что вы серьёзно больны, исповедуете определённые политические взгляды, имеете определённые привычки и вкусы, которые им не по душе. У вас будут проблемы. Само собой, крупные корпорации, торгующие большими данными, клянутся, что они «анонимизируют» собранные данные, но правда в том, что никто не может гарантировать, что Facebook не передаст их, скажем, NSA. Кроме того, глагол «анонимизировать» сам по себе вызывает тревогу, так как подразумевает, что данные изначально не анонимны.
Ошибка Рифкина в том, что он путает правило с исключением. По его мнению, правилом в экономике совместного потребления должна быть бесплатность, а не выгода. Действительно, есть примеры Wikipedia и форумов для больных. Однако не стоит путать эти исключения с правилом, согласно которому бесплатное используется для получения прибыли.
Здесь мы подходим к одной из главных проблем нашей эпохи, её «трагических» (то есть одновременно положительных и отрицательных) аспектах. Если Google благодаря перекрёстному анализу миллиардов единиц данных, который сделает возможной персонализированную медицину, через 20 — 30 лет сможет победить рак, кто станет жаловаться? Кто станет отказываться от этих благ ради «одной лишь» защиты личных свобод? Проблема в том, что эти неоспоримые блага имеют свою цену. Нельзя и рыбку съесть, и в воду не лезть.
КОНЕЦ КАПИТАЛИЗМА ИЛИ УЛЬТРАЛИБЕРАЛИЗМ?
Представим себе, вслед за Рифкином, закат капитализма, эту утопию, характеризующуюся концом работы (заменой людей роботами), расцветом каучсёрфинга, краудсорсинга, краудфандинга, а может даже и лавсёрфинга. Аргумент Рифкина состоит в том, что конкуренция в конечном счёте ведёт к смерти капитализма, так как вынуждает предприятия делать всё для снижения себестоимости, а следовательно, и прибыли. Вдобавок, большие данные и подключённые к сети объекты позволяют физическим лицам связываться друг с другом почти бесплатно. На этом основании наш новый Ленин прогнозирует появление общества нового типа, ценности которого будут противоположны ценностям прежнего Homo oeconomicus capitalisticus:
- коммунитаризм придёт на смену индивидуализму;
- пользование и доступ — частной собственности;
- услуги — товарам;
- нематериальное (биты) — материальному (атомам);
- коллективный разум — индивидуальному;
- бесплатность — выгоде;
- долговечность — планируемому устареванию;
- сотрудничество — конкуренции;
- забота о ближнем — эгоизму;
- принцип «быть» — принципу «иметь»;
- справедливая торговля — эксплуатации третьего мира.
Если верить Рифкину, это будет рай на земле. Гипотеза Рифкина основана на идее о том, что цифровизация мира неизбежно приведёт к нулевым предельным издержкам, а с ним и к концу прибыли. Например, в случае с iTunes, необходимо 1000 раз продать одну песню, чтобы покрыть расходы на покупку авторских прав, хранение и распространение; 1001-ая песня не стоит больше ничего. Согласно теориям классических экономистов, прибыль также начинает стремиться к нулю. Однако Рифкин забывает, что данный ход мысли верен лишь в том случае, если все будут поступать одинаково, то есть если будут многочисленные конкурирующие компании, которые также смогут снизить свои предельные издержки до нуля. Но это исключение, а не правило. Все цифровые компании стремятся к созданию барьеров, чтобы обезопасить себя от бешеной конкуренции и создать нечто вроде монополии. А для этого важны четыре параметра: размер, ассортимент, повышение качества предоставляемых услуг и бренд. Вполне очевидно, что Uber, BlaBlaCar и Airbnb сумели создать нечто близкое к монополии в своих сферах, то есть устранить значительную часть конкуренции, поэтому нулевые предельные издержки и нулевая прибыль возможны. Однако не все компании — это iTunes, Airbnb или BlaBlaCar. И даже в этих случаях изначальные инвестиции были колоссальными, а риск очень высоким; когда же бренды упрочили своё положение на рынке и приобрели всемирную репутацию, конкурировать с ними стало очень трудно.
Именно так обстоит дело в реальном мире, который совершенно не похож на мир, который описывает Рифкин. Как написал в статье, опубликованной в «La Tribunele» 29 октября 2015 года, экономист Шарль-Антуан Шверер:
«Шеринг-экономика коммерциализирована. Вопреки посткапиталистическому идеалу сотрудничества между равными, BlaBlaCar, Airbnb и остальные создали новую сверхконкурентную модель. Эта (рыночная) экономика ещё сильнее акцентирует рентабельность собственного капитала: физическое лицо использует для предоставления услуг (транспорта или проживания) другому физическому лицу своё имущество (машину или жильё). Тогда как изначально стоимость поездки в BlaBlaCar снижалась по мере заполнения машины, сегодня она является фиксированной за одного пассажира. Прибыль растёт вместе с количеством пассажиров. Прощай логика разделения расходов, здравствуй выгода! BlaBlaCar, Airbnb и UberPop расширили, упростили и монетизировали (!) аренду машин и жилья. Из неформальных и миноритарных практик они превратились в рынок и теперь подразумевают финансовые транзакции».
Идея о том, что экономика нулевых предельных издержек означает конец прибыли, смехотворна. На самом деле произошло с точностью до наоборот. Причина проста: нулевые предельные издержки вынуждают к ускорению инноваций с целью восстановления монополии, благодаря которой получается прибыль (в каждом секторе цифровой экономики в определённый период времени доминируют всего несколько игроков — или даже один игрок). Правда в том, что из-за экономики совместного потребления мы вступаем в эпоху ещё более безжалостной конкуренции. Платное вовсе не становится бесплатным; более того, частная собственность превращается в товар. Вдобавок нарушаются социальные законы, принятые в обществе всеобщего благосостояния.
В упомянутой выше статье Шверер пишет:
«Платформы шеринг-экономики выводят принцип лоукост на новый уровень. Принцип работы Ryanair или Lidl прост: снизить вклад компании и повысить вклад потребителя. Этот принцип применяется в самых разных секторах: отныне клиент сканирует свои товары, заменяя кассира; наполняет бак своей машины, заменяя автозаправщика; выбирает себе место в самолёте, заменяя туроператора. В цифровой сфере этот принцип доводится до крайности: потребители предоставляют услуги (Airbnb и BlaBlaCar), создают контент (YouTube и Facebook) или продукты (приложения Apple), которые монетизирует платформа».
Кто-то может сказать, что единственная цель шеринг-компаний — сократить расходы путём сокращения числа сотрудников. Однако они также заставляют клиента выполнять частью работы, нарушая тем самым социальные законы. Шверер пишет:
«Огромное преимущество выполнения работы физическим лицом заключается в отсутствии социальных гарантий: гик, разрабатывающий приложение для Apple, может работать по ночам; водитель BlaBlaCar работает без перерывов на обед; жильё на Airbnb не обязано соответствовать требованиям для инвалидов. Потребители платят друг другу, поэтому нет необходимости в социальных отчислениях. Цифровые платформы, таким образом, - это воплощение мечты многих предприятий … Для продвижения этой сверхконкурентной бизнес-модели платформы используют идею возрождения социальных связей».
Как обычно, корыстный интерес прикрывается этикой. Данную тактику использует и Рифкин, убеждая нас, что его прогноз станет реальностью, когда среди молодых представителей поколений Y и Z возникнет новая мораль бескорыстности.
ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЛИ ПОКОЛЕНИЯ Y И Z БЕСКОРЫСТНЕЕ ПРЕДЫДУЩИХ?
Рифкин утверждает, что новое поколение будет отличаться от нас: оно будет отдавать предпочтение пользованию перед владением и заботе об окружающей среде перед личной выгодой — одним словом, отвернётся от мира прибыли и денег. Благодаря приложениям вроде UberPop, Airbnb и BlaBlaCar, бескорыстие возобладает над корыстью и эгоизмом. На самом же деле, единственная причина, по которой они отдают предпочтение UberPop или Hitch, — это удобство и дешевизна. Рифкин раз за разом подчёркивает, что молодёжь всё чаще отказывается от покупки машины в пользу каршеринга, как если бы это указывало на конец частной собственности и капитализма. Однако этот отказ не имеет ничего общего с концом частной собственности и связан в первую очередь с тем фактом, что владение машиной в крупных городах ныне сопряжено со множеством проблем: многие молодые люди попросту не могут позволить себе страховку, парковку и содержание машины. Более того, различные запреты, ограничения скорости и утренние пробки превратили автомобиль из олицетворения мобильности и свободы в сущий кошмар.
КОНЕЦ РАБОТЫ? UBER ПРОТИВ ШУМПЕТЕРА
Прежде всего, необходимо рассмотреть две распространённые (и ошибочные) идеи: идею о том, что уберизация и цифровизация мира — это почти одно и то же; и идею о том, что любую профессию можно «уберизировать» или «цифровизировать».
«Уберизировать» означает выставить личную собственность на рынок, чтобы конкурировать с профессиональными предприятиями. Например, в случае с Airbnb, я предоставляю в пользование другому человеку свою квартиру; в случае с каршерингом, — свою личную машину. Само собой, это становится возможным благодаря цифровому приложению, однако устранение традиционных поставщиков услуг не является цифровизацией в строгом смысле.
Настоящая цифровизация — это автоматизация монотонной работы. Например, сортировка адресов — ещё не так давно секретарша делала это вручную, а сегодня компьютер делает это за секунду. Однако это не значит, как многие думают, что профессия секретаря исчезнет. Автоматизируются отдельные задания и намного реже — целые профессии.
Согласно отчёту McKinsey & Company, автоматизировать возможно 45 процентов задач и всего 10 процентов профессий.
Это заставляет рассматривать тезис о конце работы под другим углом. Куда вероятнее, что снижение доходов, обусловленное повышением производительности и неспособностью отдельных людей и рынка труда приспособиться к этим изменениям, вызовет безработицу.
Так что ни Uber, ни роботы, ни цифровизация не смогут отменить Шумпетера. И вот почему.
Как хорошо понимал великий экономист, в основе капитализма лежит принцип «созидательного разрушения»: технические инновации, позволяющие повышать производительность и предлагать всё новые и новые товары и услуги, непрестанно уничтожают прежние виды работы, заменяя их новыми. Капитализм — это постоянное уничтожение, но также постоянное созидание.
Напомним, что Шумпетер говорил о «созидательном разрушении» в 1940-х годах:
«Основной импульс, который приводит капиталистический механизм в движение и поддерживает его на ходу, исходит от новых потребительских благ, новых методов производства и транспортировки товаров, новых рынков и новых форм экономической организации, которые создают капиталистические предприятия … Открытие новых рынков, внутренних и внешних, и развитие экономической организации от ремесленной мастерской и фабрики до таких концернов, как "Ю.С.Стил", иллюстрируют всё тот же процесс экономической мутации, — если можно употребить здесь биологический термин, — который непрерывно революционизирует экономическую структуру изнутри, разрушая старую структуру и создавая новую. Этот процесс "созидательного разрушения" является самой сущностью капитализма, в его рамках приходится существовать каждому капиталистическому концерну».
Наиболее примечательно здесь то, что в этом описании уже незримо присутствуют тревога и сопротивление инновациям. Само собой, инновации имеют положительную сторону — «прогресс». Однако есть также и негативные. Экономист Николя Бузу пишет:
«Созидательное разрушение — это постоянное потрясение для общества. Чем сильнее рост, тем сильнее потрясение. Но без роста не будет улучшения условий жизни. Потрясение для общества наибольшее при появлении технологий общего назначения (GPT), которые оказывают влияние не только на отдельную отрасль, а на экономику в целом. Так было с паровой машиной, электричеством, информационными технологиями, нанотехнологиями. Помимо созидательного разрушения, им свойственна и другая тревожная особенность: они оказывают наиболее позитивное и видимое воздействие лишь спустя долгое время. Поначалу широкая публика плохо понимает их пользу. Лишь по прошествии нескольких десятилетий область их применения становится ясна. Именно тогда они порождают второстепенные инновации, новые рабочие места и более высокие зарплаты».
На первых же порах общественность видит лишь негативные аспекты: нарушение структуры общества, нестабильность, безработицу, неравенство, необходимость переподготовки и т.д. Отсюда восстания, которыми неизбежно сопровождаются присущие капитализму инновации — например, восстание луддитов в 1811 году или восстание лионских ткачей в 1831.
Автоматизация — это одновременно прогресс и предвестник безработицы. Хоть она и создаёт новые рабочие места, это рабочие места не для луддитов и не для лионских ткачей, так как требуют иных навыков и не будут находиться в непосредственной близости к месту их проживания.
Вот почему в момент разрушения людей не успокаивает перспектива будущего созидания. Приведём современный пример: сегодня во Франции есть около 3 тысяч библиотек, и в скором времени все они могут быть (как это произошло с магазинами мультимедиа после появления Amazon) «уничтожены». Само собой, Amazon создаёт новые рабочие места, но не те же самые. Да и, откровенно говоря, очень немногие библиотекари, оказавшиеся без работы из-за техногигантов, станут на них работать.
Таким образом, луддитская идея об угрозе технологий рабочим местам обретает сегодня новую жизнь с появлением GAFA.
Некоторые экономисты ожидают, что мы вскоре можем стать свидетелями роста без занятости, стремительного развития компаний, работающих по принципу Uber или Airbnb, получающих огромную прибыль, не создавая при этом рабочих мест, так как в основе работы их приложений лежат мощные алгоритмы, делающие возможной почти полную автоматизацию.
По оценкам компании по управленческому консалтингу Roland Berger, до 2025 года во Франции из-за цифровизации может исчезнуть 3 миллиона рабочих мест (эти цифры не учитывают возникновения новых профессий и родов занятий). На деле во Франции ежедневно исчезают около 10 тысяч рабочих мест… но при этом появляются 9 тысяч новых! То есть нужно всего-то чтобы исчезало на 1 тысячу меньше, а создавалось на 1 тысячу больше, и ситуация наладится.
ВАРИАНТ КОНЦА РАБОТЫ: АРГУМЕНТЫ ДАНИЭЛЯ КОЭНА О КОНЦЕ РОСТА
Ведут ли новые технологии к концу роста, если не к концу работы? Пора ли нам учиться ценить качество превыше количества, «быть» превыше «иметь», мудрость древних превыше консьюмеризма наших современников? Именно так утверждает Даниэль Коэн в своей последней книге.
По его мнению, разрушение может быть созидательным только при условии, что новообразованная отрасль будет производительной и будет обеспечивать рост. Например, так было, когда индустриализация и урбанизация сократили сельскохозяйственную отрасль в пользу более производительной промышленности. Это дало новый толчок росту. Сегодня же рабочие места в сфере обслуживания, которые исчезают из-за «уберизации» мира, цифровой революции и экономики совместного потребления, не заменяются производительной работой в другой отрасли.
Новые технологии делают нашу жизнь лучше, но они также уничтожают рабочие места, не заменяя их новыми.
Коэн приводит в пример театр (сектор В), который проигрыват конкуренцию Голливуду (сектор А, который наводняет планету продуктами с нулевыми предельными издержками, поскольку люди бесплатно смотрят американские фильмы по телевизору). Сектор А опустошает сектор В, но «данная ситуация кардинально отличается от перехода от сельского хозяйства к промышленности. В 1900 году 40 процентов занятого населения работали в сельском хозяйстве. Сегодня — всего 2 процента. Это эталон успешного перехода. И вот почему: крестьяне (сектор В) стали работать с промышленной отрасли (сектор А), однако, в отличие от предыдущего примера, этот последний стремительно развивался. Сегодня же большинство уже и так сменили работу в промышленности на работу в сфере услуг. Что произойдёт с потерявшими работу людьми? Если производительность их новой отрасли стагнирует, потенциал для роста существенно сократится».
Следовательно, заключает Коэн, необходимо привыкать к жизни без роста.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
ПОЛИТИЧЕСКИЙ ИДЕАЛ РЕГУЛИРОВАНИЯ: ПО ТУ СТОРОНУ ОПТИМИЗМА И ПЕССИМИЗМА
Перед лицом масштабности и радикальности вопросов, которые поднимают трансгуманизм и экономика совместного потребления, некоторые могут решить, что регулирование — недостаточно эффективное решение. Ультралибералам и сторонникам принципа невмешательства оно покажется возвращением к государственному социализму. Верующим и всем, кто хочет остановить прогресс, чтобы сохранить коллективные права или вернуться к золотому веку, регулирование покажется попустительством.
Действительно, новые технологии поднимают серьёзные вопросы. В том, что касается экономики, необходимо будет удостовериться, что система социальной защиты и традиционные профессии устоят под натиском новой экономики; найти способ предотвратить конфликты вроде тех, которые сегодня имеют место между таксистами и Uber, между гостиницами и Airbnb; и понять, как предоставить социальный статус независимым профессиям, которые постепенно будут вытеснять традиционный наёмный труд (учитывая, что запрет так же лишён смысла, как и неолиберальный квиетизм). В том, что касается медицины и биологии, вопросы, поднимаемые новыми технологиями, будут ещё более тревожными, так как на кону будет стоять человечность человечества, которую поставит под угрозу генетическая инженерия.
Тем не менее, регулирование — это единственное реалистичное решение в демократических странах, где введение ограничений одновременно необходимо и проблематично. В этом отношении наши глобализированные демократии имеют две фундаментальные характеристики.
Во-первых, в них происходит непрестанное движение от традиции к свободе, непрестанное разрушение наследий и обычаев во имя господства человека над своей судьбой. В политической, эстетической, религиозной и романтической жизни наши демократии стремятся к автономии: как говорил Жан-Жак Руссо, настоящая свобода — это «подчинение закону, который ты сам для себя установил». Так в политике мы перешли от абсолютизма к парламентаризму; в религии — от теократии и личной вере; в культуре — от религиозного искусства к светскому; а в личной жизни — от брака, навязанного родителями, к свободному выбору партнёра.
Трансгуманизм и экономика совместного потребления — лишь продолжение этого процесса. В обоих случаях речь идёт о противостоянии, с одной стороны, лотерее эволюции под лозунгом «от случая к выбору», а с другой — посредничеству, которое стоит на пути взаимодействия между отдельными людьми. Поэтому пытаться остановить процесс — пустая затея. Это означало бы бороться с демократическим порывом, который является неотъемлемой частью современного человека.
Поэтому нравится нам это или нет, регулирование — это единственный способ избежать того, что древние греки называли hubris, то есть высокомерия и неумеренности. Необходимо установить границы для прометеевского человека. Но не будем обманываться. Чтобы сделать это, необходимо не только просвещённое, но и сильное государство, которое может заставить бизнес себя уважать. Однако именно здесь кроется проблема: в условиях, когда рынок стал глобальным, а политика осталась национальной, то есть локальной, власти бессильны.
«ЭКСПРОПРИАЦИЯ ДЕМОКРАТИИ»: ПЕРЕХОД ДЕМОКРАТИИ В СВОЮ ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬ?
На первых порах демократия вселяла надежду в то, что мы наконец сможем вырваться из тёмных веков абсолютизма и Старого порядка, чтобы самим писать собственную историю, быть хозяевами своей судьбы — одним словом, достичь зрелости и самостоятельности как в личной, так и в политической жизни. Благодаря волшебному эффекту всеобщего избирательного права, плюрализма и постоянного расширения прав человека на Старом континенте нам ещё недавно казалось, что эта надежда вот-вот станет реальностью. К сожалению, глобализация ставит крест на этой надежде, тогда как упадок национальных государств ставит под сомнение попытки стран «вернуть себе контроль» при помощи одних лишь политических рычагов на национальном уровне.
Необходимо регулирование: экономическое, экологическое, моральное и финансовое. В этих новых условиях крайне важно понимать процесс «экспроприации демократии».
Начнём с банального примера: каждый год, каждый месяц и почти каждый день окружающие нас объекты — например, мобильные телефоны, компьютеры и машины — эволюционируют и меняются. Их функционал расширяется, экраны увеличиваются, связь улучшается, скорости растут, безопасность повышается и т.д. Все эти изменения порождаются глобальной конкуренцией, настолько безжалостной, что любой бренд, который перестаёт двигаться вперёд, обрекает себя на смерть. Это не вопрос выбора, а незыблемый императив, абсолютная необходимость. В мире глобализации, постоянной конкуренции и инноваций, вопреки ожиданиям, которые связываются с демократией, история всё больше ускользает из-под контроля человека. Это легко увидеть, сравнив начало глобализации с тем, что мы имеем сегодня.
Глобализация началась одновременно с промышленной революцией в XVII — XVIII веках.
Наука — первая вещь в истории, которая истинна для всех людей, всё время и во всех местах; для богатых и для бедных, для могущественных и для бессильных. Закон всемирного тяготения — одновременно универсальный и демократичный. До науки были космологии и мифологии, философии и поэзии, но все они были локальными, региональными, неактуальными для остального мира.
Однако, в отличие от нашего времени, в XVII — XVIII веках идея господства над миром при помощи науки по-прежнему имела смысл и освободительную цель. Для Канта и Декарта целью такого господства было не нарциссическое упоение собственным могуществом, а познание мира и достижение конкретных целей: свободы и счастья, двух новых европейских гуманистических идей. Для представителей эпохи Просвещения развитие наук и искусств было призвано освободить человечество из оков «обскурантизма» Средневековья и безжалостной тирании природы. Другими словами, господство над миром было не целью в себе, а средством достижения свободы и счастья для всех. Энциклопедисты хотели сделать знания доступными простому народу. В начале XIX века эстафету приняли музеи, стремившиеся демократизировать культуру. Прогресс и распространение знаний имели чёткую цель — улучшение цивилизации.
В случае со вторым этапом глобализации (глобализацией всеобщей конкуренции), который продолжается по сей день, цель теряется. Вместо высоких идеалов прогресс сводится к свободной конкуренции. Историей теперь движет не высшая цель, не представление о лучшем мире, а жажда выживания, необходимость изобретать, чтобы не умереть.
Чтобы понять всю радикальность разрыва с глобализацией эпохи Просвещения, достаточно осмыслить простой факт: сегодня для компаний необходимость сравнивать себя с другими (бенчмаркинг), повышать производительность, внедрять инновации, развивать новые знания и особенно их практические применения стала императивом. Современная экономика устроена как дарвиновский естественный отбор: в условиях глобальной конкуренции компания, которая не успевает адаптироваться, обречена на исчезновение. Отсюда непрерывное развитие технологий и тот факт, что увеличение господства человека над природой превратилось в автоматический и бесконтрольный процесс, неизбежный результат конкуренции.
В технологическом мире — то есть, во всём мире, поскольку технологии не имеют границ — господство над природой больше не служит цели свободы и счастья. Это господство ради господства. Потому что иначе нельзя. Мы не знаем ни куда мы идём, ни зачем.
Из всего этого можно сделать два вывода, имеющие непосредственное отношение к нашей теме.
Первый — это то, что «экспроприацию демократии» следует понимать двояко: в том смысле, что глобалиазция задаёт направление развития мира, которое выходит из-под нашего контроля; и в том смысле, что ход развития демократии превращает её в свою противоположность. Нет никакой угрозы или атаки на демократию извне. В силу своего собственного развития она порождает противоположность тем надеждам, которые вселяла изначально.
Вот почему оптимизм просветителей сменяется сегодня тревогой, что порождает идеологию возвращения к прошлому, к старым добрым временам. Вполне закономерно, что в этих условиях углубляется пессимизм и возникает желание запретить или дискредитировать всё новое. Не менее закономерно и то, что в ответ на это в бизнес-среде зарождается безудержный оптимизм.
НАИВНЫЙ ОПТИМИЗМ «СОЛЮЦИОНИЗМА»
В распространённом в Кремниевой долине убеждении о том, что новые технологии позволят «решить все проблемы мира», есть нечто оруэлловское: этот идеал всеобщей подключённости и полной прозрачности; это тоталитарное стремление всё контролировать и всё предвидеть; это видение мира, в котором все знают всё обо всех остальных и за всеми постоянно наблюдают; в котором подключённые к сети объекты (от весов для ванной до холодильников) постоянно следят за питанием, количеством шагов, сердцебиением, уровнем холестерина. Добро пожаловать в Гаттаку, новую эпоху улучшения человека и тотального общественного контроля!
Выше я уже говорил о том, как эта исступлённая технофилия переходит в свою противоположность: экспроприацию демократии, бессилие демократических государств перед новыми технологиями, которые по причине своей скорости, своей могущественности и своей сложности с каждым днём всё больше ускользают от всех попыток контролировать и регулировать их.
Однако всё это не должно побуждать к бездействию и чувству бессилия. Мы должны осознать, что надгосударственные объединения вроде ЕС — если бы они не были в таком плачевном состоянии — могли бы обеспечить необходимое регулирование. Некоторые люди уже начинают понимать, что несмотря на натиск глобализации, бессилие государства — будь то в вопросе сокращения дефицита бюджета, повышения уровня образования, устранения безработицы, обеспечения экономического роста или борьбы с преступностью — происходит не только от внешних препятствий, но также от наших собственных недостатков. Поэтому мы нуждаемся не в оптимизме и не в пессимизме, а в смелости, воле и понимании.
ПОЛНАЯ СВОБОДА, БОЛЬШОЙ БРАТ ИЛИ РЕГУЛИРОВАНИЕ
Приверженцы как трансгуманизма, так и экономики совместного потребления исповедуют утопический идеал полной свободы. Они стремятся максимально расширить рамки традиции, чтобы достичь как можно большей свободы во всех сферах жизни: свободы от биологического и экономического детерминизма; свободы от необходимости платить, будь то за доступ к информации, здравоохранение, ПО с открытым исходным кодом или использование интернета; свободы от посредников на форумах и при обмене товарами и услугами; свободы учиться в любое время дня и ночи благодаря MOOC; свободы от рекламы и спама; свободы от поставщиков информации — журналистов, редакторов и издателей — благодаря возможности получать информацию напрямую в интернете и соцсетях.
Другие, наоборот, видят в мировом господстве технологий тень Большого Брата, тоталитаризм нового образца, который может вскоре уничтожить все наши свободы. В обоих взглядах есть доля истины. Они дополняют друг друга, как две стороны одной реальности. У нас будет и то, и другое, если мы не научимся применять регулирование.
ПОЛИТИЧЕСКОЕ РЕГУЛИРОВАНИЕ, ИСХОДЯ ИЗ ПРИНЦИПА: УСТАНАВЛИВАТЬ ГРАНИЦЫ, НО НЕ ЗАПРЕЩАТЬ БЕЗ ВЕСКИХ НА ТО ПРИЧИН
Необходимо не опускать руки и не терять контроль над технологиями. Нужно создать, например, министерство инноваций или постоянную парламентскую комиссию. Как сделать выбор между тремя доступными вариантами: полностью запретить, например, генетические манипуляции, как того требуют «биоконсерваторы»; разрешить их исключительно в терапевтических целях, как этого хотят многие; или поставить их на службу улучшения человека (однако, в таком случае, о каких улучшениях должна идти речь? В каких случаях? Только для некоторых или для всех? В каких целях и за какую цену? Кто, если не просвещённое государство, сможет принимать подобные решения, когда улучшение станет массовым?)?
Мне кажется, что в предстоящей дисскуссии необходимо руководствоваться фундаментальным принципом.
Каждый должен понимать, что главное — это не кричать на каждом углу о своём мнении и даже не уметь обосновать свою точку зрения. Нужно иметь смелость смотреть на вещи более глобально, принимая в расчёт остальных людей. Нужно спросить себя: во имя чего делиться своими идеями и убеждениями? Например, лично я за ВРТ (вспомогательные репродуктивные технологии), которые церковь осуждает, и против суррогатного материнства. Однако проблема не решается, когда я выражаю своё мнение. Дискуссия становится серьёзной лишь когда я спрашиваю, почему с моим мнением должны соглашаться другие. Другими словами, мы должны прежде всего думать о переходе от личного убеждения к законодательству. Чтобы установить какие-либо ограничения для других, необходимо иметь веские причины, учитывающие коллективные интересы и универсальные ценности. А это часто становится камнем преткновения. Я продемонстрирую это на примере двух вопросов: ВРТ для женщин после менопаузы и преимплантационной генетической диагностики (ПГД).
Несмотря на опасения многих людей, ВРТ широко применяются сегодня и помогают завести детей миллионам бесплодных пар во всём мире. Некоторые по-прежнему утверждают, что новые технологии превращают ребёнка в товар, покупаемый в универмаге современной медицины. Однако этот аргумент бьёт мимо цели: всем очевидно, что желанный ребёнок имеет больше шансов оказаться в благоприятной для развития среде, чем нежеланный ребёнок, зачатый из-за пренебрежения контрацепцией.
Тем не менее, большинство французов (и особенно француженок) против легализации ВРТ для женщин, прошедших репродуктивный возраст. Здесь стоит применять фундаментальный принцип, о котором я говорил выше: чтобы точка зрения превратилась в закон или запрет, необходимо повысить уровень дискуссии до обоснованной аргументации. Необходимо думать не только о себе, но и об остальных (в том числе тех, кто может быть не согласен с вами). Нужно признать, причины для обоснования запрета ВРТ для женщин после менопаузы практически отсутствуют. Например, часто можно услышать, что (этот аргумент также нередко приводится применительно к трансгуманизму) наступление менопаузы — это способ природы сообщить о естественной и нравственной границе, которую нельзя преступать. Скажем прямо: это абсурдный аргумент, так как природа не имеет ничего общего с юридическими законами — и тем более с медициной, искусственной наукой, служащей цели исправления природных изъянов. Нет ничего более «естественного», чем вирус гриппа или ВИЧ.
Говорят также, что немыслимо, чтобы у 20-летнего была 80-летняя мать. Но значит ли это, что запрет должен распространяться и на мужчин? Кто-то может сказать, что необходимо прежде всего учитывать интересы ребёнка (которые в данном случае состоят в том, чтобы не иметь слишком старых родителей). Тот же аргумент приводят против двух родителей одного пола, утверждая, что ребёнок нуждается в матери и отце для полноценного развития. Может да, а может и нет — психология далеко не точная наука, поэтому здесь ничего нельзя однозначно утверждать. Я встречал людей, которых воспитали только отец или только мать, двое родителей одного пола или дедушка с бабушкой — и они были не лучше и не хуже тех, которых воспитали «нормальные» родители. Более того, учитывать психологические интересы ребёнка означает открывать ящик Пандоры. Ведь в таком случае ребёнок определённо заинтересован и в том, чтобы его родители не были алкоголиками, невротиками, психотиками и т.д. Стоит ли выдавать разрешения на детей так же, как выдают права на вождение автомобиля?
Теми же принципами необходимо руководствоваться и применительно к вопросу преимплантационной генетической диагностики, которая, скажем прямо, является разновидностью евгеники. В чём она заключается? В случае с определёнными серьёзными генетическими заболеваниями (например, муковисцидозом) родителям, которые хотят иметь здорового ребёнка, предлагается два вида ранней диагностики: пренатальная (обнаружение патологии на стадии внутриутробного развития, за чем, в случае положительного результата, следует аборт) и преимплантационная (обнаружение патологии у эмбриона перед имплантацией в слизистую оболочку матки, что позволяет избежать аборта; берётся несколько эмбрионов и при помощи тестов ДНК определяются носители патологии). Благодаря второму виду диагностики уже родились тысячи здоровых детей. Тем не менее, он подвергается резкой критике: мол, почему бы в таком случае не выбирать пол ребёнка, а затем цвет глаз и волос и так далее?
Однако мне эти аргументы кажутся неубедительными. Они упускают ключевой аспект — регулирование, разумные ограничения, которые необходимо вводить вместо того, чтобы всё разрешать или всё запрещать. На практике лишь некоторые медицинские центры имеют право проводить ПГД. Врачи в ходе диалога с пациентами устанавливают границы, руководствуясь следующим принципом: «да» устранению генетических патологий и «нет» всему, что связано с простыми предпочтениями. Отсеивание больных эмбрионов и отказ от отбора «самых лучших» позволяют избежать погони за идеальным ребёнком.
ДВА ПОДВОДНЫХ КАМНЯ, КОТОРЫХ НЕОБХОДИМО ИЗБЕГАТЬ ПРИ РЕГУЛИРОВАНИИ
Любое регулирование столкнётся с двумя проблемами.
Первая из них связана с тем, что можно назвать геополитикой регулирования. Имея возможности для улучшения человека, некоторые страны могут пойти намного дальше, так как их не будут сдерживать наша гуманистическая традиция и наши права человека. Будем смотреть правде в глаза: в современном мире регулирование на национальном уровне лишено смысла. Поэтому правила завтрашнего дня должны устанавливаться как минимум всей Европой — а, учитывая положение дел в ЕС, это будет нелёгкая задача.
Вторая проблема обусловлена неолиберальной идеологией, согласно которой каждый человек имеет право сам решать, что он хочет или не хочет улучшать. Поэтому очень важно, чтобы демократические страны не потеряли контроль над развитием технологий, а политики образовывались и постигали новые реалии вместо того, чтобы, как это происходит сегодня, довольствоваться избитым противопоставлением социалистов и либералов.
Регулирование по определению должно иметь место на государственном уровне, а не на уровне гражданского общества, которое является пространством для выражения частных интересов и именно по этой причине плохо подходит для обсуждения общих интересов. Только от нас зависит, выйдет ли мир новых технологий окончательно из-под контроля.
©Luc Ferry
Это сокращённая версия книги. Оригинал можно почитать тут.